— Выстрелила? — не поверил следователь.
— Ну да! В воздух! — Ганжа рассмеялся. — Неизвестно, кто быстрее бежал — Банипартов или бульдозерист… В тот же день к Шурочке нагрянула милиция. Завели уголовное дело. За незаконное хранение оружия, сопротивление представителям власти и так далее. Узнали мы в поссовете, обсудили и решили, что нельзя так поступать с Александрой Яковлевной.
— Но дело–то возбудили не зря, — заметил Чикуров. — Автомат, винтовка… Стреляла…
Ганжа вздохнул.
— Ведь рядом с ее избой похоронены наши ребята–партизаны. Ваня Турков, Евдоким Сорокин, муж Шурочки Юра Рогожин и еще четверо… Вы бы видели, как она ухаживает за братской могилой… Каждый год на Девятое мая родные погибших приезжают… Святое место! — Он опять вздохнул и повторил: — Святое!
— А что, Банипартов не знал этого? — спросил Игорь Андреевич.
Ганжа пожал плечами и продолжил:
— Короче, надо было выручать Рогожину… Я — в райком, к прокурору. Никита Емельянович спрашивает: откуда боевое оружие? А у Шуры нашли еще две винтовки и гранаты. Она объяснила, что это с войны осталось, бывший арсенал партизан. — Отставной генерал улыбнулся. — Еле уговорили сдать… А тут и Ростовцев вернулся, вступился за Александру Яковлевну. И райком поддержал. Более того, решили увековечить память тех, кто погиб. Поставили обелиск. Аркадий Павлович не поскупился, из Москвы скульптора пригласил. Тот барельеф сделал — лица всех героев на мраморной плите… Вот так обернулось. Но с тех пор сын Александры Яковлевны, главный зоотехник, с Банипартовым не здоровается.
— Сергей Федорович, а с Баулиным Рогожин здоровается? — спросил следователь.
Прежде чем ответить, Ганжа некоторое время раздумывал.
— Я догадываюсь, Игорь Андреевич, почему вы спрашиваете. Серьезный вопросец. — Он помолчал. — Скажите, верно, что вчера Рогожина держали в милиции по поводу покушения?
— Верно, — ответил следователь, решив не темнить с Ганжой. — Так как же?
— Не здоровался Юрий Юрьевич и с Баулиным, — сказал Ганжа. — Причем демонстративно.
— Почему?
— Разные причины…
— А конкретно?
— Ох и не люблю я обсуждать чужую личную жизнь! — поморщился Ганжа.
— Из–за Орловой? — пришел ему на помощь следователь.
— Точно не знаю. Возможно, и из–за нее, — вздохнул Сергей Федорович. — Она ведь была женой Рогожина.
— Знаю. Действительно у нее что–то с профессором?
— Говорят… Но опять же, что между двоих, знают только они… Однако похоже, что это не сплетни. — Ганжа смущенно прокашлялся. — Если бы вы не были следователем, я вообще отказался бы затрагивать эту тему.
— Понимаю, — кивнул Чикуров. — А другие причины были?
— Мать Рогожина, Александру Яковлевну, уволили из клиники.
— За что?
— Не знаю, — развел руками Ганжа. — Только Юрий Юрьевич при мне возмущался. Говорит, вышвырнули, как собачонку, даже спасибо не сказали… А вот за что… — Ганжа замолчал.
— Не знаете, Рогожин не грозил Баулину?
— Угрозы? — Ганжа покачал головой. — Об этом мне ничего не известно. Знаю, что вскоре после увольнения матери Рогожин имел с профессором серьезный разговор. Кажется, довольно резкий. После чего Баулин перестал для Юрия Юрьевича существовать… Вообще–то Рогожин человек общительный, приветливый, доброжелательный. Таких, с кем он не здоровается, — буквально наперечет.
— Ясно, — сказал Игорь Андреевич. — Разрешите спросить откровенно?
— Пожалуйста. — Сергей Федорович смотрел прямо в глаза следователю.
— Как вы считаете, Рогожин мог бы выстрелить в Баулина?
— Нет! — быстро ответил Ганжа. — Не думаю, — добавил он затем после некоторой паузы.
— Все–таки — «не думаю»…
— Игорь Андреевич, скажите и вы откровенно: можете ли ручаться за кого–нибудь на все сто процентов?
Чикуров хотел сказать, что за мать и отца, но лишь пожал плечами.
— Вот видите, — печально проговорил Сергей Федорович. — Я за себя не всегда поручился бы. Особенно когда допекали анонимками. Бывало, думаешь: эх, попался бы мне этот негодяй — из автомата бы! — Ганжа махнул рукой. — Да, в состоянии аффекта человек способен потерять голову.
— Рогожин вспыльчивый?
— Иной раз на заседании исполкома заведется — ничем не остановишь.
— В какой он комиссии?
— По сельскому хозяйству.
— Вы ему что–нибудь поручали перед отъездом в Ессентуки?
— Да, — кивнул Ганжа. — Подыскать сенокосные угодья для тех, кто держит скот. Ну, понимаете, всякое неудобье — полянки, склоны оврагов…
— А где именно, не было обговорено?
— Где? Лучше поближе к поселку, чтобы людям не хлебать семь верст киселя за копешкой сена…
«Главный зоотехник говорил на допросе то же самое, — подумал Чикуров. — И все же надо еще раз встретиться с ним… Почему он скрыл свою неприязнь к Баулину?»…
Секретарь коммерческого директора пропустила Дагурову к шефу, даже не спросив разрешения Банипартова. Василий Васильевич говорил с кем–то по телефону:
— Нет–нет, ничем не могу помочь… Рад бы, честное слово, но мой лимит исчерпан… Исчерпан, я говорю!.. Кто может решить? Только Ростовцев. Он генеральный директор… Да, да, обращайтесь непосредственно к Аркадию Павловичу… Извините, всего хорошего.
Банипартов положил трубку, поднялся из–за стола и протянул руку следователю.
— Если не ошибаюсь, товарищ Дагурова? — произнес он, с уважением оглядывая ее форму.
— Не ошибаетесь, — ответила она. — Ольга Арчиловна.
— Очень приятно. Василий Васильевич… Прямо разрывают на части, — показал он на телефон. — Только и слышишь с утра до вечера: помогите, пришлите, «Баурос», «Баурос», «Баурос»… А где я его возьму? Я как работник «Интеграла», имею в месяц определенный лимит. У нас все получают «Баурос» по талонам — от директора до уборщицы. Принимаем для профилактики… Ну и еще несколько бутылок — для дел… Но попробуй я кому–нибудь выписать сверх положенного! Или выслать. Ого! — Банипартов вытер платком свою худую жилистую шею. — Однако ведь и отказать иной раз трудно… Звонят, — он ткнул пальцем куда–то наверх. — Как отчитываться потом? Звонок к делу не подошьешь. — Коммерческий директор мотнул головой. — Нет, я стреляный воробей! Мне подавай письменное распоряжение!.. Правильно я поступаю с точки зрения закона, а?
— Что написано пером, не вырубишь топором, — с улыбкой сказала Ольга Арчиловна.
— Вот–вот! — подхватил Банипартов. — Но ведь не понимают… Обижаются… Я, знаете, думал об этой ужасной истории с нашим дорогим профессором… Может быть, его из–за этого?.. Ну, отказал кому–нибудь в лечении? Тем паче, что открыл в клинике отделение для психов. Говорил я Евгению Тимуровичу: не надо. А он: эксперимент. Научный! Охо–хо! — тяжело вздохнул он. — Врачи, ученые — все они такие. Им надо пробовать, испытывать. Даже на себе. Мания какая–то, ей–богу…
На его столе зажглась лампочка. Банипартов нажал кнопку селектора и раздраженно проговорил в микрофон:
— Ни с кем не соединять. Я занят. — И повернулся к следователю: — О чем я?..
— О Баулине.
— Да, прямо душа разрывается за него. Интересно, выкарабкается? — спросил Банипартов и сам же ответил: — Будем надеяться. Шовкопляс не отходит от него, ночует в больнице… Странно, — покачал он головой, — ведь они были… — Василий Васильевич стукнул кулаком о кулак. — Иди пойми после этого…
— Я слышала, — отозвалась следователь. — Но ведь на фронте и похлеще бывало. Враг стреляет в тебя. А попал в плен, наши же врачи помогают, если ранен… Наверное, прежде всего — гуманизм.
— Я недавно читал, что среди вашего брата тоже случается такое, — сказал Банипартов.
— В каком смысле? — не поняла Дагурова.
— Неужели не читали? — удивился коммерческий директор и начал рассказывать: — Один ваш коллега, следователь, вел уголовное дело. Сам бывший фронтовик, изранен на войне — живого места нет!.. А дело такое, что по вине одного парня, электрика, произошел взрыв. На производстве. Естественно, начался пожар, рухнуло перекрытие… Короче, бед натворил немало. И сам тоже попал в больницу со страшными ожогами…
Слушая собеседника, Дагурова поняла: он рассказывает нечто знакомое для нее. А Банипартов увлеченно продолжал:
— По радио объявили, что срочно требуется кровь. Очень редкой группы… Как сами понимаете, для спасения жизни того самого электрика… Следователь тут же на плечи пальто — и в больницу. У него, оказывается, именно такая группа крови… Жена спрашивает: ты куда? Он объяснил. «Так он же преступник!» — изумилась жена. А следователь говорит: «Прежде всего он человек! Я обязан сделать все, чтобы сохранить ему жизнь»… И что вы думаете? Пошел, сдал кровь. А когда парень выздоровел и вышел из больницы, начал следствие по делу… Признаюсь честно, меня все это поразило!
— Вы считаете, что у милиционера, следователя, судьи, прокурора только одна функция в жизни — хватать, изобличать, судить? — усмехнулась Ольга Арчиловна.
— Зачем же? — смутился Банипартов. — Просто было приятно узнать, какие люди в органах… Самоотверженные, человечные…
«А это уже малоприкрытая лесть», — отметила про себя Дагурова. Она вспомнила: случай, рассказанный Банипартовым, был описан в журнале «Социалистическая законность».
— Василий Васильевич, — решила приступить непосредственно к делу Ольга Арчиловна, — у меня к вам есть кое–какие вопросы.
— Задавайте! — подался вперед Банипартов. — Только сразу предупреждаю: вряд ли буду полезен вам, если речь идет о покушении… Для ясности: я в тот день вернулся утром из командировки и прямо на работу, не заезжая домой…
— Я не об этом, — начала было следователь, но коммерческий директор перебил:
— Нет–нет, я все–таки объясню. Понимаете, накануне, то есть второго июля, я был на совещании в облснабе… Вечером пригласил к себе приятель, на годовщину свадьбы. Ночевал я в гостинице. Квитанцию еще не сдал в бухгалтерию…
Василий Васильевич открыл ящик стола, достал мятый листок бумаги.
— Да нет, — сказала Дагурова, — меня интересует другое… Вы недавно ездили в Ереван. Так?