— Че говоришь-то, Сережа?
Самое худшее из худших, самое страшное из страшных предположений сдавило ей голову мощным невидимым обручем.
Она увидела, будто в замедленном кадре отвратительного детектива, как Серега входит в Машкину квартиру, пока ее нет. Начинает искать расписку. Все летит из шкафов: Машкины трусы и лифчики, носки и джинсы. Он не находит ее, и тут Машка возвращается. Начинает верещать, и Сереге ничего не остается делать, кроме как Машку…
— Ты ее… Она мертва, Сережа?!
Как ей удалось выговорить эти страшные слова, она и сама не поняла.
Он кивнул, не поднимая головы.
— Это точно?!
— Точно!
— Машка мертвая?!
— Мертвее не бывает!
Мила вытянула трясущуюся руку, положила на сгорбленную спину мужа, легонько погладила. Спина дрогнула, как от удара током, и затряслась.
Сережа что, заплакал? Господи! Как же ему, должно быть, страшно! Как страшно.
— Сережа, я с тобой! Я с тобой, милый! До конца!
Забыв о боли, Мила подползла к нему на коленках поближе. Прижалась грудью к его подрагивающей спине, принялась зацеловывать его затылок, плечи.
— Я с тобой, милый! До самого конца!
И тут случилось такое, от чего она чуть с ума не сошла. Потому что подумала, что сошел с ума он! Потому что он громко весело воскликнул:
— А как же еще, Людка! Конечно, до конца!
И принялся смеяться. Громко, заразительно. И спина, оказывается, у него тряслась не от слез, а от смеха.
Сошел с ума! Ее красивый, сексуальный муж, всегда напоминавший ей киногероя, сошел с ума! Тронулся! Взбесился!
— Сережа, ты чего?! — Мила испуганно вжалась в диванную спинку. — Ты убил человека и ржешь? Наша с тобой расписка в руках полиции, а ты ржешь? Ты идиот, Сережа?!
Он резко оборвал смех, развернулся к ней, оглядел так, будто видит впервые. Точно чокнутый! И проговорил с легкой досадой:
— Это ты, Людка, чокнутая!
— Почему я?! Я никого не убивала!
— И я не убивал. — Он коротко хихикнул и для наглядности покрутил пальцем у своего виска. — Надо было додуматься до такого! Мне в тюрьму не хочется, представь.
Он широко зевнул.
— Спать охота, — пробормотал, глянул на настенные часы и даже выругался: — Ничего себе! Времени-то сколько! Утро почти, к обеду, глядишь, полиция нагрянет, а мы не спали. Давай, давай, детка, в кроватку…
И он принялся спихивать ее с дивана. Боясь, что он с глупой своей башки снова рассвирепеет и снова примется ее бить, Мила послушалась. Пошла за ним следом в спальню, сняла халатик и голышом легла в постель. Не потому, что тело болело, а потому, что не хотела, чтобы ночную пижаму с нее Серега снимать начал. У него ведь не все дома теперь, порвет. А вещь дорогая, стоящая. Когда-то она теперь сможет себе такую позволить!
Но муж не стал к ней приставать. Он улегся на спину, закинул за голову руки и мечтательно произнес, уставившись в потолок:
— Вот любит нас с тобой господь, Мила! Что хочешь делай, любит!
Она промолчала. Фраза мужа не подразумевала ее замечаний. Он бы и слушать не стал, потому что тут же заговорил дальше:
— Вот любое гадкое дело оборачивается для нас прибыльным! Любое! Разве мог я подумать, отправляясь вечером наблюдать за стервой, что все так обернется?
— А как обернулось, Сережа? — Тут уж ей сделалось любопытно. — Разве не ты сказал, что моя расписка в полиции?
— Я. И что?
— А какая же с того прибыль? Машка мертва. Расписка в полиции. Станут нас подозревать.
— А за что? За что, Людмила? — Он повернулся на бок, дотянулся до ее голого плеча, погладил нежно. — Мы взяли в долг. Мы оставили расписку. Если бы захотели ее забрать назад, то забрали бы!
— В смысле?! — У нее мутилось в голове.
— В коромысле! — передразнил ее муж беззлобно. — Если бы ты убила Машку из-за расписки, то оставила бы ее там, а?
— Расписку?
— Ну конечно!
— Нет, не оставила бы, — подумав, покачала головой Мила, за что муж тут же похвалил ее.
— Вот именно! Расписку Машка не прятала, так?
— Нет. Она ее в папку с документами положила при мне.
— Во-о-от… Расписка лежала на виду. Убив Машку, оставили бы мы ее там?
— Нет!
— Нет, Мила, не оставили бы. Так что запомни: что бы ни болтали менты, как бы ни давили на тебя, включай дурочку.
— А чего это на меня-то?! — вдруг перепугалась она. — Я ее не убивала! Зачем им я?!
— О господи, какая же ты тупая корова, Людка! — произнес Серега с раздражением и даже отодвинулся от нее на кровати. — Они сейчас начнут всех таскать, кто был с ней знаком или дружен. А расписка от тебя. Вот и тебя позовут. А у тебя что?
— Что?
— А у тебя, дуреха, алиби на минувший вечер! Ты где была?
— Дома.
— Правильно, дома. Ходила, топала, ванну принимала. Соседка снизу подтвердит. Она из кожи вылезает, когда ты топаешь. И злится, что ты воду не экономишь, ванну принимаешь по полчаса. Сколько плескалась минувшим вечером?
— Минут двадцать.
— Вот! Она все фиксирует!
— А у тебя-то, Сереж, алиби есть?
Она снова вспомнила расстегнутую до пупа рубаху и болтающийся ремень. Неужели правда снова сауну посещал?!
— Есть у меня алиби, детка. Еще как есть! — И он похотливо хохотнул. — И с тобой опять же скандалил. Соседка подтвердит. У нее уши, как у слона! Все, дрянь, слышит.
И она тут же подумала, что права в своих подозрениях. У шлюх он провел минувший вечер. С перерывом на то, чтобы ее излупить. Но решила не нагнетать. Нет худа без добра!
— Ладно, проехали, — она насупилась. Подтянула одеяло повыше к подбородку. — В чем нам выгода от Машкиной смерти?
— Вот корова глупая, а! — фыркнул он беззлобно. — Деньги-то, курица, деньги-то теперь отдавать не нужно!
— Мы бы и так не отдали, — возразила она, обидевшись на «курицу».
— Так пришлось бы суетиться, а теперь проблем нет. Нет Машки, нет долга!
Он замолчал. И она помолчала, размышляя. Потом завозилась, вытаскивая руку из-под одеяла. Дотянулась до его лица, погладила по щеке. Он не увернулся. И она осмелилась на вопрос:
— Сережа, но ты ведь не только этому радовался, так?
— В смысле? — Он зевнул.
— Тебя ведь не только перспектива не возвращать долг радовала. Есть что-то еще? Насколько прибыльным оказалось это гадкое дело, Сережа? Что ты недоговариваешь?
— Наконец-то, узнаю свою умницу-красавицу! — воскликнул он.
Резко повернулся на бок и подполз к ней по кровати, обнял крепко и зашептал в самое ухо, будто соседка, живущая этажом ниже, могла их подслушать:
— Ты помнишь, чем вчера и сегодня вечером я должен был заниматься, так?
— Да, — тоже шепотом отозвалась Мила. — Ты должен был наблюдать за Машкой, чтобы составить ее расписание.
— Во-о-от… — Он звонко поцеловал ее в плечо. — Вчера, ты помнишь, ничего особенного не произошло. Она весь день и весь вечер сидела дома. С кем-то говорила по телефону. Плакала.
— Плакала?!
Мила удивилась. Ей не было жалко Машку, она просто удивилась.
— А сегодня… Сегодня вечером ее убили! И убивать приходили ее, малыш, целых три человека.
— Сразу три? — ахнула она.
— Нет. По очереди! В том-то и дело, что по очереди! Я просто очумел! Как сориентировался и снимать начал, до сих пор не пойму!
— Молодец! — на всякий случай похвалила его Мила. — И кто же из трех ее убил?!
— Точно не могу сказать, — рассмеялся он ей в плечо. — Я не эксперт. Первый человек ее сильно избил, бил по затылку в основном. Как хорошо обученный спецназовец. И Машка упала. Возилась потом на полу, но так и не встала. Пока второй человек не пришел. Тот пришел… с ножом! Увидал ее на полу и принялся ножичком махать! Он машет, а я снимаю. Он машет, а я снимаю! А третий… Третий визитер начал за всеми пол подтирать! И я снова его снял. В этом вся наша прибыль, малышка! Помноженная на три!
— Ты хочешь начать их шантажировать?
— Ага! — Он интенсивно закивал.
— Всех троих?!
— Ага! — И еще несколько кивков.
— Но… Но ее же убил кто-то один из них!
— Да, возможно. Возможно, твоя подруга погибла от руки одного человека. Но…
— Но что?
— Но заляпаны, малыш, все трое! Заляпаны, замазаны все трое. И им теперь не отвертеться ни за что! Это наш с тобой звездный час, детка. Потом завяжем. И уедем куда-нибудь. Тебе главное в полиции все сказать правильно. Умно и правильно. Сможешь?
— Да. Я все смогу.
Она прижалась к нему ноющим от побоев телом и счастливо зажмурилась.
Что бы там Машка ни говорила в прошлом, жизнь и в самом деле похожа на кино. Красивое, опасное, в слезах, но непременно со счастливым концом. В ее случае все будет именно так: слезы, опасность и счастливый финал. Она это заслужила!
Глава 17
Гришин сегодня неважно позавтракал. Завтрак состоял всего из двух яиц всмятку и бокала чая с пряником. Яйца переварил, чай оказался прохладным, пряники жесткими. В результате он сильно разнервничался, и когда шел к своей машине от подъезда, то даже на Варины окна не посмотрел. А он в последние несколько недель так поступал каждое утро. И когда колыхалась шторка на ее окне, ему нравилось думать, что она — Варя — за ним наблюдает. Это мог быть просто ветер. Но ему нравилось думать, что это она.
А сегодня не посмотрел, нервничал из-за дурного завтрака. А еще из-за Волкова.
Ну что за человек, а! Что за человек?! Как с ним можно нормально работать?!
Дважды… Дважды засылал его в архив, будто у Гришина дел других не было. А когда у него появились реально интересные сведения, даже не спросил о результатах! Это как?! Ему что, изначально было плевать на это дело, он просто с глаз долой его убирал?! Так сказал бы сразу, Гришин бы рапорт написал о переводе.
Как так можно работать?!
Ответ на вопрос: с чего так неожиданно пропал интерес у Волкова к делу погибшей Угаровой, Гришин получил в дежурке. Он стал свидетелем интереснейшего разговора двух сержантов о том, что Волков был на месте преступления, случившегося вообще не на их земле. Будто был там в качестве консультанта. Чрезвычайно умничал и раздражал всю выездную бригаду. А потом будто, не поставив никого в известность, поехал опрашивать потенциальных подозреваемых. Нарвался на влиятельных людей, которые тут же накатали на него жалобу в прокуратуру. И жалобе той будто собираются дать ход, потому что Волков не имел никакого права вваливаться в кабинет к влиятельной особе и задавать ему вопросы. И секретарше влиятельного человека не имел права мотать нервы. Никакого юридического права не имел. И у Волкова, возможно, теперь будут проблемы.