В самом деле, мужчин было двое. Они подходили к кабинету, из которого она только что вышла. Одним из них был тот самый мужик из телевизора. С ледяным взглядом и чрезвычайно умным лицом. А вот вторым…
Вторым был паскудник Николаша! Парень, который, услужливо улыбаясь, каждое утро паковал ей свежую сдобу в кулинарии. Который стал свидетелем отвратительной сцены разоблачения, которую устроила ей Машка прилюдно. При котором подруга называла ее мошенницей и аферисткой. И еще как-то грязно, она не помнила.
Господи! Как она удержалась на ногах, непонятно! Как потом ехала домой, тоже не помнила почти. Осознание беды пришло, когда уже рыдала на груди Сережи и признавалась ему в том, что отступила от правил и наговорила следователю совсем не то, что Сережа ей велел.
Удивительно! Муж слушал ее и не перебивал. Осторожно гладил по спине и не перебивал. А когда она чуть затихла, вдруг сказал:
— Ой, не знаю, малышка, кто на нашей стороне Бог или Дьявол, но все случилось именно так, как должно было случиться.
— То есть?! — Ее грудь нервно вздымалась вверх-вниз от рыданий.
— Ты все правильно сделала! Ты правильно все сделала, маленькая моя!
И муж принялся покрывать поцелуями ее мокрое от слез лицо. И смеялся при этом. Целовал и смеялся!
— Сережа, я ничего не понимаю… Объясни… У меня голова сейчас лопнет! — пожаловалась она ему. — Николай… Он же расскажет, что Машка обвиняла меня в мошенничестве и…
— И пускай! Это все выглядит как шалость, а не преступление, малыш. Тебе захотелось колечко, тебе нужны были деньги? Тебе надо было скрыть это от меня — мужа своего? Вот ты и пошла к подруге. А та начала капризничать и денег не хотела давать. Вот ты и придумала с ходу слезливую историю. И что такого? Никто же от этого не пострадал. Деньги взяла, расписку оставила. Муж ни сном ни духом. Это здорово! Это просто здорово, Милочка, что ты так все придумала!
— Не понимаю!
— А тебе и не надо понимать, курочка моя глупенькая. — Сережа весело рассмеялся. — Все хорошо, все правильно. Им тебя обвинить не в чем. Не придумают они для тебя версию, детка. Иди ко мне…
А Машка еще смела утверждать, что так, как в кино, не бывает! Бывает, и еще как! В кино, в котором всегда все заканчивается удачно и счастливо. Ее, Милы, жизнь тому подтверждение. Вот так-то…
Глава 20
Волков вышел от следователя Минина уже через десять минут. Историю Николая он знал. Он прослушал ее раз десять, пока пробыл с ним у себя, пока вез его до соседнего отделения полиции и пока поднимался с ним по лестнице на второй этаж, где располагался кабинет следователя Минина. Парнишка оказался словоохотливым и каждый раз, рассказывая, добавлял крохотную детальку. Вроде и ничего особенного, но картинка менялась на глазах.
Этого Волков не любил. В таких рассказах, как правило, оказывается мало правды. Но все же добросовестно исполнил свой долг и доставил свидетеля в кабинет к следователю. Хотя делать это был совершенно не обязан. Мог бы и Гришина послать с этой миссией. Не послал. У того второй день морду разрывало от довольной ухмылки. Видимо, услышал о жалобе, которую накатал в прокуратуру господин Сячин. И радовался теперь.
А и пускай радуется! Ему-то что? Его полковник сразу успокоил, сказал, что никаких неприятностей у Волкова в связи с этой жалобой не будет. Но на Гришина все равно посматривал с интересом. Неужели настолько плох душой человечек?
От Минина он ушел, стоило ему прочитать протокол допроса Людмилы Вишняковой. Там все было бесхитростно. И предъявлять ей было по большому счету нечего, даже с учетом дикого скандала, который устроила ей Мария Стрельцова в кулинарии.
Ну, наврала ей Вишнякова, пытаясь взять в долг, и что? Колечко хотела. А муж денег не давал. Вот и сочинила на ходу историю, пытаясь разжалобить состоятельную подружку.
Все четко!
Либо Вишнякова искусно врет, но доказать обратное вряд ли получится. Наверняка и свидетель у нее имеется из продавцов ювелирного магазина. Кто-то да подтвердит, что была, да, была у них такая клиентка, мерила колечко с бриллиантом.
Кстати, а купила или нет?..
Он вернулся в отдел с чувством острой какой-то недосказанности. Так всегда бывало, когда он что-то упускал. А что — понять не мог. Гришина на месте не было, но он никуда не уехал, точно. На столе дымилась чашка с чаем, на листе бумаги горкой лежало сахарное печенье. Волков вдруг почувствовал, что проголодался. Попытался вспомнить, что ел сегодня на завтрак, и не смог. Жена с детьми ушли из дома рано. Он сел за стол, задумался и…
И не заметил, как все съел. И что именно съел, не заметил. Потому что в доме было тихо-тихо. Окна все были закрыты, потому что на улице было промозгло и дико холодно, и жена еще с вечера все закупорила. В квартире было тихо, благодать для размышлений. Он и думал. Ел и думал. А что съел…
Он подошел к столу коллеги и стащил у него одно печенье. Сунул в рот, принялся жевать. И тут Гришин в кабинет входит. Волкову сделалось неловко.
— Извини, я тут у тебя печеньку взял. Вкусно.
— Да угощайтесь, Александр Иванович. — Гришин с чего-то смутился больше начальника. — У меня их много! Меня соседка угостила. Целый пакет дала с собой! Сама пекла.
По тому, как загорелись щеки Гришина и забегали его глаза, Волков понял. что соседка не старушка.
— Вкусно готовит, — похвалил он и вытащил несколько штук из протянутого Гришиным пакета. — Соседка у тебя, Сергей, что надо! Красивая?
— Да так, нормальная. Варей зовут. Недавно переехала, познакомились.
— И она уже печенье тебе печет, — закончил за него с лукавой улыбкой Волков, колдуя над чайником — ему тоже захотелось чая. — Это, капитан, она за тебя замуж хочет.
— Да ладно!
Гришин вытянул шею, испуганно вытаращился на пакет с печеньем. Будто тот был полон неприятных сюрпризов.
— Чего сразу замуж?!
Он двинул пакет подальше по столу.
— А чего нет-то, капитан? Если девушка хорошая, чего нет?
Волков с чашкой и горстью печенья вернулся на свое место, поставил чашку, положил печенье на лист бумаги по примеру коллеги. Уселся и принялся размешивать сахар в чае. Он любил сладкий чай. Даже если с конфеткой. Даже если с сахарным печеньем.
— А чего сразу замуж-то? — с непонятной обидой откликнулся Гришин. И неожиданно провел рукой у себя над головой. — Мне семейных уз за глаза хватило! Сыт этой жизнью, Александр Иванович.
— Ты, капитан, не дури, — со смешком отозвался Волков, уминая вкуснейшее печенье. — Твоя первая неудача совсем не повод отказываться жить, н-да…
— Мне и одному неплохо живется, — возразил Гришин неуверенно.
— Может быть, не стану спорить. — пожал плечами Волков, тут же вспомнив свою семью. — Одному не хлопотно живется, но…
— Но что?
— Но скудно как-то, скудно! И краски жизни не те. И эмоции. Знаешь сколько радости было у меня, когда мой Мишка первый шаг сделал! А у Машки когда первый зуб полез… Она три ночи орала, а потом зуб появился! Такой беленький, такой красивый, как из фарфора. Ее улыбка была тогда самой прекрасной улыбкой на свете. Не скажи, капитан. Семья, когда она хорошая, это славно. И имей совесть, где тебя еще накормят таким печеньем, Гришин!
И они неожиданно рассмеялись. И заговорили об убийстве Стрельцовой. Волков рассказал о том, что знал. Закончил сегодняшним визитом к Минину с возможным свидетелем. И про арест Богдана Сизова вкратце поведал.
— Значит, что спал с ней, он не отрицает?
— Нет.
— А в убийстве не сознается?
— Не-а. — Волков смахнул крошки от печенья со стола, убрал чашку за шторку на подоконник. — Говорит, мотива убивать ее у него не было.
— Это так?
— Возможно. Он говорит, что Стрельцова шантажировала его, да, шантажировала. Но толку от этого никакого. Он во всем признался своей невесте.
— Невеста подтвердила?
— Я не знаю, — недовольно сморщился Волков. — Я же не веду дело. Разговора с ее папой оказалось достаточно. Взял и жалобу накатал в прокуратуру. Кстати, капитан…
Гришин насторожился. Неужели Волкову стало известно, что он с сотрудниками в курилке обсуждал эту самую жалобу и не посочувствовал начальнику?! Даже обронил что-то типа: не надо лезть не в свое дело. Неужели донесли?!
— Я тут за всем этим отвлекся и совсем забыл спросить. — Майор уставился на подчиненного: — Ты был в архиве?
— Был.
Ну, наконец-то! И слава богу! А то уж думал, Волков и не вспомнит. Думал, что начнет сейчас ему пенять за болтливость.
— И что там узнать удалось?
— Узнал кое-что.
Гришин самодовольно улыбнулся и по примеру начальника спрятал грязную чашку на подоконник за шторку. Они всегда так делали. Сколько тут работали, так делали. Потом уборщица протирала пыль на подоконнике, подбирала их чашки, мыла и ставила на тумбочку рядом с чайником. Им же вставать и тащиться в противоположный угол кабинета всегда было лень.
— И что? Ты не тяни, капитан! А то печенькой в лоб получишь, — шутливо пригрозил Волков, откусывая от последней половину и помахивая оставшимся кусочком в воздухе. — Что сказала про Смородина?
— Про него почти ничего, — вспомнил Гришин. — Сказала, что мальчишка, невзирая на неблагополучную семью, был хорошим. Успеваемость была нормальной. Был общительным и коммуникабельным.
— И друзей назвала?
— Знаете, нет, — ответил Гришин. — Смородин общался с двумя мальчишками из детского дома.
— Кто они? Где?
— Где, она не знает. Их потом по какой-то программе куда-то перевели. В архиве на этот счет ничего нет. Так она сказала, — неуверенно закончил он.
И про себя с тоской подумал, что Волков сейчас непременно привяжется к их фамилиям. А он их не спросил! Потому что не счел нужным! И из какого детского дома они приходили на занятия в школу тридцать восемь, он не узнал. Вот так!
Конечно, пристал, а то! И головой качнул укоризненно. Но странно промолчал. Может, тоже счел это незначительным?
— А чего Ваня перевелся?