— Эй! Есть кто дома? — снова крикнул он, потому что на его первый зов никто не откликнулся.
— Тут вам не дом, а контора, понимаешь… — отозвался откуда-то из-за печи мужской голос. — Платежи начинаем принимать через месяц! Или вы должник?
— Нет, я не должник, я полицейский, — представился Волков кому-то, кто говорил с ним из-за печи. — Есть разговор!
— Опять? — ахнули за печкой. — И когда это кончится?
Из укрытия вышел мужчина. Коротко кивнул Волкову, глазами показал на стул возле стола, сам остался стоять. Лет под семьдесят, аккуратно выбрит, седые волосы зачесаны назад. В военных штанах с лампасами и толстом свитере домашней вязки. На ногах теплые шерстяные носки, резиновые калоши.
— Снова чей-то дом ограбили, да? — Он с сожалением посмотрел на деревянную лопатку, на которой налипли крошки поджарившейся картошки. — Только пообедать собрался. А тут вы! А что я могу?! Я один и сторож, и председатель, а домов сколько! Я пока в один край со своей «травматикой», они уж знаете где!
— Кто они? — вежливо поинтересовался Волков, прошел к столу, сел на предложенное место. — Грабители?
— Да какие там грабители? — сморщился председатель и сторож в одном лице. — Вандалы! Брать тут особо в зиму нечего. Умный люд все вывозит. Так нет! Надо стекла побить, дверь выломать, в доме нагадить. Сволочи! Так от кого у вас на этот раз заявление?
— Ни от кого, — честно признался Волков. — Я просто для разговора к вам. И с надеждой, что вы сможете мне помочь. Если, конечно… Сможете.
Мужчина неожиданно обрадовался. Кивнул, метнулся за печку и вернулся через минуту с огромной сковородкой под плоской крышкой. Поставил на стол подставку под горячее. Водрузил сковороду, из-под крышки вырывалась тонкая струйка ароматного пара. Снова метнулся за печь. Вернулся с тарелками, вилками, чайными чашками. Опять за печь. На этот раз пришел с буханкой хлеба и литровой банкой ярко-красных маринованных томатов.
— Пообедаете со мной? — с надеждой спросил он у Волкова и поставил перед ним тарелку. — Одному скучно!
— Картошечка? — улыбнулся в сторону сковороды Волков.
— Картошечка.
— С луком?
— С луком.
— С удовольствием разделю вашу трапезу.
Волков взял из кучки приборов вилку, дождался, пока мужчина положит ему полную тарелку картошки с поджарками. Поблагодарил:
— Спасибо! Сотню лет, кажется, не ел такой картошки!
— Ага… Сейчас это считается вредным. Все, что особенно вкусно, то непременно вредно. Приятного аппетита вам.
Мужчина сел напротив, накидал в пустую тарелку помидоров из банки. Они начали есть. Ели быстро, без лишних разговоров. Волков попросил добавки. Хозяин себе тоже подложил. Потом разлил в чашки кипяток из чайника, швырнул туда по чайному пакетику. Откинулся на спинку стула и неожиданно виновато произнес:
— Жаль, к чаю у меня ничего. Уж извините.
— Что вы! Все замечательно.
Волков обвел руками стол с нехитрым угощением. Схватился за хвостик чайного пакета, поокунал его в кипяток, потом вытащил, отжал по привычке и положил на свою тарелку, из которой только что ел картошку.
— Вы давно здесь председательствуете? — спросил он между первым и вторым глотком чая.
— Десять лет.
— Ой, как жаль! Тогда вы мне вряд ли сможете помочь. — Волков вздохнул, глянул на пыльное окно, за которым на ветру метались голые ветки старой яблони. — События, которыми я интересуюсь, произошли приблизительно двенадцать лет назад.
— И что? — Широкие плечи мужчины, затянутые в свитер домашней вязки, поднялись и опустились. — Это я председателем десять лет. А садоводом все двадцать. Как демобилизовался по здоровью, так сюда с женой и перебрались. Даже зимой не уезжали. И порядок был, скажу я вам, тогда совсем другой! Не было такого скотства. Потом жена померла, я в городскую квартиру переехал. А не могу! Стены душат. Вот сюда и вернулся уже председателем. Выбрали меня люди… Вас, собственно, как звать-величать? Я Иван Иванович. Иван Иванович Головков.
— Волков. Волков Александр Иванович.
И он зачем-то показал ему удостоверение. Тут же счел этот жест нелепым — человек его обедом накормил, не спросив имени, а он ему корочки под нос сует. Волков смутился.
А хозяин нет. Воспринял как должное. Внимательно прочел, кивнул удовлетворенно. И спросил:
— Так что за события двенадцатилетней давности вас интересуют?
— Пожар. Здесь у вас на майских, кажется, праздниках случился пожар.
— О-о-о, тут часто горит! Особенно в мае! — возмущенно откликнулся Иван Иванович Головков. — Какой-нибудь умник бросит непотушенную сигарету, сухая трава и пошла гореть. А за ней заборы полыхают, туалеты. Пожарных сколько раз вызывали!
— Тогда сгорел дом.
— И такое бывало. И не раз. Не все строения капитальные. Много деревянных хилых построек. Не всегда хозяева в момент пожара оказываются на участке. Вот они и…
— Погибли люди, — перебил его Волков.
— Лю-у-у-ди-и? — неуверенно протянул Головков и осторожно провел ладонью по гладко выбритым щекам. — Люди на моей памяти гибли лишь однажды.
— Семья Смородиных, так?
— Я не могу назвать вам их фамилию, — с сожалением произнес Головков. — Их участок далеко от нашего был. И слава богу, скажу я вам. Такое хлопотное могло случиться соседство.
— Что так?
— Неблагополучная семейка была, царствие им всем небесное.
Он с сожалением осмотрел послеобеденный стол. Будто ему было жаль того, что обед закончился. Нехотя поднялся и начал собирать грязную посуду со стола. Быстро отнес все за голландку. Вернулся с чистенькой столовой тряпкой. Вытер стол, снова ушел. В очередной раз за стол он уже садился с каким-то канцелярским журналом, который достал из железного несгораемого шкафа. Долго листал пожелтевшие страницы. Потом удовлетворенно ткнул пальцем в одну из них:
— Вот! Номер девятьсот двенадцатый. На этом участке дом сгорел тогда. И вы знаете, вы правы. Фамилия погибших была Смородины. Отец, мать и сын тогда погибли, если не ошибаюсь, — произнес он неуверенно. И тут же сам себе возмутился: — А с чего это мне ошибаться! Из ума пока не выжил. И не каждый день, господи помилуй, у нас тут люди гибнут. На моей памяти это первый и последний случай. Нет, было еще… Было! Лет пять назад молодежь перепила, подралась, и порезали парня какого-то. Но то чужие были. Просто в дом влезли и вечеринку там устроили. А Смородины… Они наши. Из нашего товарищества. Вот, взгляните…
Волков внимательно изучил записи.
Смородиным принадлежал участок в шесть соток. Деревянный дом в тридцать квадратных метров. Без капитального фундамента. На плане были еще обозначены надворные постройки. Несколько деревьев. Платежи непутевым семейством, судя по записям, вносились регулярно.
Что Волкову показалось немного странным. Вроде пили. Сильно пили. Вон даже до собственной гибели допились. А платили.
— Так не они за себя платили, — объяснил Головков, убирая канцелярский журнал обратно в несгораемый шкаф.
— А кто?
— Кто-то из их родственников. Платил года за два, за три вперед. Вы же видели записи.
Волков не обратил на этот факт внимания.
— А кто из родственников? В журнале фамилия есть?
— Нет. В журнале пишем собственников участка.
— Понятно, — он ненадолго задумался, потом спросил: — А как произошел пожар? Что болтали в народе? Допились?
И Головков, готовый вот-вот ответить, вдруг замолчал. Смутила его фраза: что в народе говорят. Он — в прошлом человек военный — привык опираться на факты, сухую статистику, а не на сплетни и болтовню пустую.
— Так что говорили в садоводчестве?
— Ой, знаете, болтали много чего. — Он недовольно поморщился. — Первая и главная версия, ее, кстати, и пожарные подтвердили, что возгорание произошло из-за непотушенной сигареты. А соседки утверждают, что Смородины не курили. Пили много, а вот курить… Нет, не замечали.
— А вы что думаете по этому поводу, Иван Иванович?
— Вернее, не думаю, а думал, — осторожно поправил его Головков. — Я, честно, об этом думать уже и позабыл. Лет прошло немало.
— И все же?
— С сигаретами я никого из семейства не видал. Сталкивались с ними иногда возле нашей торговой точки. Так вот там у мужчин местных что-то вроде пятака для курения. Смородин-старший останавливался, но никогда не курил.
— А младший?
— Вы имеете в виду их сына?
— Да.
— Ой, нет! Парнишка был скромным, хорошим. Всегда чистенький, приветливый. Видел я его, конечно, не часто.
— Но внимание обращали, так?
— Да женщины, они ведь какие! А посмотри, посмотри, Ваня, вон мальчик из той семейки. Ой как жаль его. И все такое… Понимаете? — Головков с печальным сожалением глянул за окно. — Раньше меня это раздражало. Всякая пустая бабская болтовня. А сейчас… Думаю, пусть бы трещала о чем угодно, лишь бы была жива. Н-да…
— Значит, их сын не был хулиганом? — уточнил Волков.
И вспомнил, что Гришин что-то такое говорил о мальчишке. Умник, воспитанный, не хулиганил, не грубил.
— Что вы! Жена рассказывала, что он весь участок в одни руки вскапывал и засаживал овощами. Мальчишка был очень хорошим. Горевали по нему местные женщины, когда он погиб. Сильно горевали. Жаль было мальчонку.
— А те самые богатые родственники приезжали на пожарище?
— Какие родственники, не понял? — Головков наморщил лоб, недоуменно рассматривая гостя.
— Те родственники, которые платили за дачу? Они приезжали?
— Не помню, — покачал он головой после недолгих раздумий. — Кажется, нет.
— А кто же тела опознавал?
— Так соседи!
— Соседи? Странно…
— Так что же странного, Александр Иванович? — изумился Головков. — Жара. Тела разлагаются. Хоронить надо. Кого где искать? Соседи и опознали. Хоронили за счет администрации, кажется. Нет, точно родственников не было. Сам-то я не был на похоронах. Пожарище оглядел издали. Не люблю, знаете. Но вот их соседи рассказывали моей жене. А она уже мне. Хоронили семью в закрытых гробах.