— Меня выгнали за блядство, — каламбурил Лев.
Он произнес в прямом эфире это слово, и на следующий день передачу закрыли — Таисия, правда, считала, что взывать к русскому народу можно только матом, и в ее глазах Лев представал едва ли не героем.
Все это было мелко и серо, неостановимая профанация писательского сынка с гипертрофированным самомнением и полным отсутствием воли к действию.
Мне становилось с ним все более скучно. Каждая наша встреча заканчивалась ссорой, когда один старался как можно сильнее унизить другого, — после этого я всегда в злобной истерике звонила папе, а он говорил: «Кончай с этим ничтожеством».
Папа был, черт возьми, прав.
Почему я никогда его не слушала и до тридцати двух лет была искренне убеждена в том, что я первый человек, живущий на свете?
Глава 7. Искушение гинекологией
Я с ужасом и стыдом вспоминаю все, что мне довелось пережить в то лето, когда я наконец родила ребенка и достигла возраста Христа. Окончательный разрыв со Львом, роман с врачом, позорное возвращение Любы и знакомство с бритым наголо чеченцем по имени Хункарпаша — все эти всплески непотопляемого похабства на безмолвной глади моей души чуть было вновь не убедили меня в том, что я неисправима.
За день до зверских, едва не помутивших мой разум родов я стояла в аэропорту с издевательским букетом цветов и ждала Любу. Ее мужа хватил инсульт, и выяснилось, что все свое движимое и недвижимое имущество он завещал вовсе не Любе, а своей сорокалетней дочери, а Любу все эти годы водил за нос. Дочь прибыла в Дейру и вышибла Любу из дома, где она почти десять лет жила с ее отцом без любви, но в относительном согласии. Бедной Любе ничего не оставалось, как последовать моему примеру и купить билет на самолет до Москвы. Внутренне я была готова к тому, что какое-то время она будет жить у меня, — в конечном счете, долг всегда красен именно платежом, да и не могла же я бросить ее на улице после всего, что она для меня сделала в те годы, когда я приехала в Дейру в детских босоножках.
Люба вышла из «красного коридора» в залитых вином белых бриджах, со спутавшимися волосами и сильно поддатая. Выглядела она чудовищно, но я не стала ей ничего говорить, во-первых, чтобы не расстраивать, а во-вторых, потому, что предчувствовала, что выгляжу не лучше с отекшим, как пивная бочка, лицом и в шлепанцах (никакая другая обувь на меня не налезала). Мы взяли такси и поехали ко мне, по дороге вспоминая, как беззаботно и весело нам жилось в Дейре («Сафари!» — рыдала Люба. «А помнишь, как Дауд вызвал полицию, когда ты спала на полу у нас на кухне?» — хохотала я. «Это еще ладно! — кричала она. — Вспомни, как ты обожралась кокаином и танцевала двое суток!»).
Подъезжая к дому, мы очнулись и наконец поняли, насколько плачевно наше положение.
— У тебя хотя бы будет ребенок, — выла Люба. — А у меня вообще ничего. Я одна на всем сраном свете.
— Ничего, — успокаивала ее я. — Надо просто ухитриться залететь, и все будет отлично.
Очутившись дома, мы плотно поужинали (Люба пила виски, я — пиво), а потом завалились спать.
Под утро у меня отошли воды, и мы в панике бегали по квартире, собирая какие-то совершенно ненужные для родов вещи, а потом, визжа от счастья, неслись на машине в роддом.
Такого кошмара в моей жизни еще не было, и, если мне еще хоть раз предложат родить, я отвечу, что пусть меня лучше изнасилует горный аул от мала до велика. Все было как-то до обидного буднично. Никого не волновало, что именно сегодня я вознамерилась подарить жизнь новому члену нашего гребаного общества, и нянечка, только что затушившая бычок, провела меня в приемное отделение и начала заполнять карту, не обращая ни малейшего внимания на то, что пошли схватки. Впоследствии мне стало ясно, что много лет имея дело с женской истерикой, персонал роддома выработал потрясающую резистентность и стал практически неуязвим.
Женщины поступали в роддом каким-то страшным воющим конвейером — их, разумеется, привозили трепещущие мужья, и, несмотря на боль, они входили в приемное отделение, гордо протягивая свидетельство о заключении брака. Меня вдруг охватил непреодолимый ужас оттого, что я должна расстаться с Любой и уйти под руку с долбаной нянечкой в мучительную, наполненную страданиями неизвестность. Я заплакала, как девственница перед брачной ночью, и вцепилась в Любу, умоляя ее пойти со мной. Люба сказала, что придет с минуты на минуту — в отличие от меня она держалась молодцом и не впадала в бессмысленную панику. Пока мне делали клизму ледяной водой и переодевали в странную полупрозрачную комбинацию, из которой непристойно вываливались сиськи, Люба разыскала дежурного врача и сказала ему, что только в том случае, если он сделает все «как надо», он сможет рассчитывать на вознаграждение. Врач все понял. Я не успела слезть с унитаза, как он ворвался в приемное отделение и сунул мне в рот какую-то таблетку, посоветовав сосать ее, «как конфетку». От этой «конфетки» я вскоре впала в сопровождающуюся приятными видениями прострацию и вышла из нее только в родильном блоке, где мне проткнули спинной мозг и вставили в него катетер.
— А может быть, не надо? — осторожно спросила я, когда ко мне приблизился анестезиолог с солидным набором шприцев и ампул.
— Не надо? — удивился он. — Девочка, это сейчас тебе ничего, а скоро станет повеселее.
Я покорилась и с гордо поднятой головой прошла всю унизительную процедуру с катетером, в течение которой я, абсолютно голая, сидела верхом на стуле, а за моей спиной стояло десять мужиков, включая врача, — он представился Сергеем Александровичем. Пока анестезиолог прощупывал мой позвоночник, делал мучительные уколы и цинично шутил с акушерами, я с грустью думала о том, что доля женщины, очевидно, гораздо хуже, чем я ее себе представляла, и только сегодня мне предстоит наконец узнать, какова же она на самом деле. Я думала о том, что вся моя жизнь была какой-то чудовищной, непоправимой ошибкой, ведь не может же благое, угодное Господу дело завершаться на железном стуле, под оглушительный хохот каких-то похотливых сук, в тесных объятиях анестезиолога, который прижимал меня к себе, чтобы протолкнуть катетер в поясницу. Наверное, мне нужно было почаще воровать презервативы в «Седьмом континенте», купить вибратор в магазине «Ты и я» и посещать свинг-вечеринки для тех, кому за тридцать.
Наконец кошмар с анестезией закончился, и меня уложили на кушетку, а в руки сунули маленькую ампулку, которая, как купол церковь, венчала катетер.
— Через нее тебе будут вводить новокаин, — сказал акушер. — Следи за ней, если катетер вылетит, вся анестезия пойдет к чертям собачьим. Поняла?
Я испуганно кивнула.
— Лежи и кайфуй, — рекомендовал, уходя, анестезиолог. — Так рожают только на Западе.
У меня появилось не очень приятное ощущение пустоты в конечностях — я чувствовала свое тело только до половины, а с поясницы начиналась покалывающая тревожная пустота. Все ушли, и со мной остался только Сергей Александрович. Мы увидели, как в соседний родблок приволокли жирную очкастую тетю, которая истошно кричала (это был страшный, нечеловеческий крик животного, разрываемого болью, я никогда не слышала, чтобы люди так кричали, и, разумеется, не предполагала, что через каких-нибудь пять часов буду кричать еще хуже).
— Может, поговорим? — предложил Сергей Александрович. — Ты чего-нибудь хочешь?
— Хорошо бы, если б эта идиотка заткнулась, — сказала я.
Он засмеялся, а потом спросил:
— А ты вообще представляла себе, что такое родить?
— Ну, — я приподнялась на кушетке, — я знала, что это больно, но, когда я ходила по улицам и видела сотни тысяч людей, меня успокаивала мысль, что всех их как-то родили…
— Мне иногда кажется, — поделился Сергей Александрович своими мыслями, — что это какая-то страшная ошибка и женщины не могут быть созданы для того, чтобы из них лезли кровавые уродцы, разрывая их напополам. Я думаю, что, если бы беременным сразу показывали роды, записанные на видеокассету, мало кто решился бы оставить ребенка.
— Это что-то ужасное? — жалобно спросила я.
— Ты все увидишь, — пообещал он.
В таком духе мы болтали около часа, и тут анестезия начала отпускать, и я почувствовала сильную боль в пояснице — казалось, что в позвоночник мне ввинчивают огромный болт. Зазвонил мобильный, и я услышала Любин голос.
— Ну как ты? — взволнованно спросила она.
— Больно, очень больно, — проныла я.
Оказалось, что Люба торчит в приемном отделении и намерена оставаться там, пока я не рожу. Надо сказать, что короткий разговор с Любой ознаменовал собой некий переломный момент моих родов, так как после него я начала орать в голос, ужом извиваясь на кушетке и начисто забыв про катетер. Некоторое время мне еще вводили анестезию, и Сергей Александрович подходил ко мне через каждые десять минут и, по локоть засовывая в меня руку, удовлетворенно констатировал, что «шеечка раскрылась еще на два сантиметра». Потом началось что-то неописуемое: обстановка родблока — раковина с розовым обмылком, родильный стол, баллон с закисью азота и детские весы, на которых красной краской было написано «САША», — слились в моем сознании в один непреодолимый ком боли. Мне хотелось плакать, кричать, материться (что я, собственно, и делала), а когда начались потуги и сквозь ватную пелену слез я увидела чьи-то склонившиеся надо мной лица, я прошептала: «Убейте меня».
— Ха! — произнес веселый женский голос. — Тебе, милая, жить да жить, сейчас родишь, не боись!
— …Редисочка, — донесся до меня голос Сергея Александровича, — малосольный огурчик и с постным маслом — на даче это самое лучшее…
— Седьмая потуга, — сказала какая-то другая женщина, не обращая внимания на мой рев.
— На девятой родит, — ответил Сергей Александрович, — надо поднимать на стол.
Как в кошмарном, бредовом сне, меня перетащили на эмалированный стол с непристойными подставками для ног. Две акушерки схватили меня за руки и зверски тянули куда-то вниз, крича: «Тужься, давай, девочка, тужься!» Мне казалось, что я уже перестала быть человеком, я превратилась в один страшный вопль, который губы исторгали против моей воли, и когда кто-то рявкнул: «Голова!» — я инстинктивно подняла голову и увидела, как в руках Сергея Александровича сверкнули ножницы, но даже не почувствовала, что он меня режет. После этого мне стало как-то удивительно легко, и я впервые увидела свою дочь — в тот момент это было не подававшее признаков жизни существо с деформированной головой и в красной слизи.