Глокта нахмурился. Значит, начались шатания. Гурки медленно сжимают хватку. Наш конец близок, и всем это понятно. Странная штука смерть. Пока она далеко, можно над ней смеяться, но чем она ближе, тем выглядит ужаснее. Вот она рядом — и никто не смеется. Дагоска полна страха, и шатания будут только усиливаться. Рано или поздно кто-то попытается сдать город гуркам — пусть ради спасения своей жизни или жизни любимых. И для начала можно избавиться от назойливого наставника, который заварил эту кашу…
Глокта внезапно почувствовал прикосновение к плечу и, переведя дыхание, повернулся. Нога подогнулась, и Глокта отшатнулся к колонне, чуть не наступив на тяжело дышащего местного с перевязанным лицом. За спиной стояла и хмурилась Витари.
— Проклятье! — От пульсирующей боли в ноге Глокта прикусил губу остатками зубов. — Никто никогда не учил не подкрадываться к людям?
— Меня учили совсем противоположному. Мне надо поговорить с вами.
— Я слушаю. Только не надо прикасаться ко мне.
Витари бросила взгляд на раненых.
— Не здесь. Наедине.
— Да ладно! Что ты можешь мне сказать, чего нельзя сказать в зале, полном умирающих героев?
— Узнаете, когда выйдем наружу.
«Цепь вокруг шеи, туго и аккуратно, как любезность его преосвященства? Или просто треп о погоде?»
Глокта почувствовал, что улыбается.
«Жду не дождусь».
Он махнул рукой Инею, так что альбинос снова скрылся в тени, и похромал за Витари, прокладывающей путь между стонущими ранеными, в дверь на задний двор, на свежий воздух. На смену острому запаху пота пришел острый запах гари и чего-то еще…
Длинные ромбовидные штабеля высотой по плечо были сложены вдоль стены храма и накрыты серым полотном в пятнах коричневой крови. Все они. Трупы, терпеливо ожидающие погребения. Сегодняшний урожай. Прекрасная похоронная декорация для приятной беседы. Я и сам не выбрал бы лучше.
— Ну, как тебе осада? На мой вкус — шумновато, но твоему другу Коске, похоже, нравится…
— Где Эйдер?
— Что? — поперхнулся Глокта. Он тянул время, решая, что ответить.
«Я и не думал, что она так скоро узнает».
— Эйдер. Помните? Одетая, как дорогая шлюха. Украшение городского совета. Которая пыталась предать нас гуркам? Ее камера пуста. Почему?
— А, эта. Она в море. — Это правда. — Замотана в отличную цепь в пятьдесят шагов. — Это неправда. — Украшение дна залива, раз уж ты спросила.
Рыжие брови Витари подозрительно сдвинулись.
— Почему мне не сказали?
— Мне было чем заняться, кроме как информировать тебя. Мы тут войну проигрываем, не заметила?
Глокта повернулся прочь, но рука Витари уперлась в стену перед ним, загораживая дорогу.
— Информировать меня значит информировать Сульта. Если мы начнем докладывать ему по-разному…
— Ты где была последние недели? — Глокта засмеялся и указал на груду накрытых саваном тел у стены. — Забавно. Чем ближе момент, когда гурки прорвутся через стены и перебьют всё живое в Дагоске, тем меньше меня волнует его преосвященство! Говори ему что тебе угодно. Ты меня утомляешь.
Глокта собрался идти, но обнаружил, что рука Витари не сдвинулась с места.
— А если я сообщу ему, что вам угодно? — прошептала Витари.
Глокта нахмурился. Это уже не утомительно. Любимый практик Сульта, посланный следить, чтобы я не свернул с верного пути, предлагает сделку? Это трюк? Ловушка? Их лица разделяло уже не больше фута, И Глокта вглядывался в глаза Витари, пытаясь прочесть ее мысли.
«Что в ее глазах — тень отчаяния? Или все это — инстинкт самосохранения? Когда сам позабыл про инстинкты, трудно вспомнить, как они властны над другими».
Глокта почувствовал, что расплывается в улыбке.
«Вот теперь все ясно».
— Ты ждала, что вернешься обратно, как только предатель будет найден? Да? Думала, Сульт пошлет корабль для приятного путешествия домой? Но сейчас корабли никого не сажают, и ты боишься, что добрый дядюшка забыл про тебя! И тебя швырнули гуркам на съедение с остальным «пушечным мясом»!
Витари прищурилась.
— Открою вам секрет. Я не рвалась сюда, как и вы, но давным-давно усвоила: если Сульт велит что-то сделать, лучше думай, как это сделать. Я хочу одного — убраться отсюда живой. — Витари придвинулась ближе. — Мы можем помочь друг другу?
«А можем? Самому интересно».
— Хорошо. Пожалуй, я найду местечко еще для одного друга в моем плотном окружении. Я подумаю, что я смогу для тебя сделать.
— Посмотрите, что сможете сделать?
— Больше мне нечего предложить. Я не слишком умею помогать людям. Практики нет.
Он одарил ее беззубой улыбкой, тростью убрал ее руку с дороги и похромал мимо груды тел к двери храма.
— Что сообщить Сульту про Эйдер?
— Скажи правду, — бросил Глокта через плечо. — Скажи, что она мертва.
«Скажи, что все мы мертвы».
Вот она, боль
— Где я? — спросил Джезаль, только челюсть не слушалась его. Колеса повозки скрипели на ходу, все вокруг было ярким и расплывчатым; звук и свет впивались в гудящий череп.
Джезаль попытался сглотнуть — не получилось. Попытался приподнять голову — боль пронзила шею, и желудок скрутило.
— Помогите! — пискнул Джезаль, но не вышло ничего, кроме булькающего карканья. Что произошло? Мучительное небо сверху, мучительные доски снизу. Он лежал в повозке, и голова на колючем мешке тряслась и подпрыгивала.
Был бой, вспомнил Джезаль. Бой среди камней. Кто-то крикнул. Потом хруст, ослепительный свет и ничего, кроме боли. Даже думать было больно. Джезаль попытался поднять руку, чтобы ощупать лицо, — не вышло. Попытался толкнуться ногами, чтобы приподняться, — тоже не вышло. Он попробовал шевелить челюстью, со стоном и хрипом.
Язык был словно не его, а чужой, в три раза больше, будто кровавый кусок мяса запихнули между челюстями, так что было трудно дышать. Правую половину лица охватила мучительная боль. Стоило повозке качнуться, челюсти лязгали друг о друга, посылая раскаленные добела иглы в глаза, шею, в корни волос. Рот был закрыт повязкой, приходилось дышать левой стороной, но даже воздух, попадая в горло, приносил боль.
Джезаля охватила паника. Тело визжало каждым кусочком. Одна рука была плотно примотана к груди; но другой рукой удалось легко схватиться за край повозки — он хотел сделать что-нибудь, все равно что; глаза опухли, сердце колотилось, воздух с хрипом вырывался из носа.
— Га… — прорычал Джезаль. — Гар-р-р… — Чем больше он пытался говорить, тем шире росла боль, и уже казалось, что лицо развалится, что череп разнесет на куски…
— Спокойно. — Перед глазами появилось лицо со шрамами. Девятипалый. Джезаль ухватился за него, и северянин сжал его руку своей лапищей. — Успокойся и слушай меня. Болит, да. Кажется, что терпеть уже невозможно, но это не так. Ты думаешь, что умрешь, но это не так. Слушай меня, потому что я был там и знаю. С каждой минутой, с каждым часом, с каждым днем будет легче.
Джезаль почувствовал, как Девятипалый, положив ему руку на плечо, аккуратно опустил его снова в повозку.
— Тебе нужно только лежать, и будет лучше. Понимаешь? Занятие простое, счастливчик.
Джезаль попытался расслабиться. Нужно только лежать. Он пожал громадную ладонь и почувствовал ответное пожатие. Боль, казалось, стала слабее. Все еще ужасно, но терпеть можно. Дыхание замедлилось. Глаза закрылись.
Ветер мчался над холодной равниной, Играя короткой травой, дергая Джезаля за изодранный мундир, засаленные волосы и грязные бинты. Джезаль не обращал внимания: что он мог поделать с ветром? Что он мог сделать вообще?
Он сел спиной к колесу и широко распахнутыми глазами уставился на свою ногу. Два обломка копья были привязаны к ноге с двух сторон и обмотаны полосками от одежды, удерживая ногу прямой до боли. Руке пришло не лучше — зажатая между двумя обломками щита, она была туго примотана к груди; пальцы на белой болтающейся ладони напоминали пухлые бесполезные сосиски.
Жалкая импровизированная попытка лечения — Джезаль никогда не видел, чтобы это помогало. Он бы посмеялся, не окажись он сам на этот раз неудачливым пациентом. Он ни за что не поправится. Он сломан, разбит и уничтожен. Останется калекой вроде тех, от которых отворачивался на улицах Адуи? Искалеченные войной, рваные и грязные, сующие культи в лицо прохожим, тянущие жадные ладони за медяками — неприятное напоминание о темной стороне военного ремесла, о которой не хочется думать?
Он станет таким же калекой, как… Джезаля обдало ледяным ужасом… Как Занд дан Глокта? Он попытался двинуть ногой и застонал от боли. Остаток жизни проходить с палочкой? Шаркающий ужас, покинутый всеми? Полезный урок, все будут тыкать пальцами и шептаться? Вот идет Джезаль дан Луфар! Каким он был многообещающим, каким блистательным; он победил в турнире, и толпа приветствовала его! Кто теперь в это поверит? Какая потеря, какой позор, он идет сюда, пошли отсюда…
А ведь он еще даже не подумал, на что теперь похоже лицо. Джезаль попробовал пошевелить языком. Его перекосило от страшной боли, но по крайней мере он успел определить, что во рту очень необычная география. Все перекосило, переплелось — все было не так, как положено. Между зубами появилась щель — казалось, в милю шириной. Губы неприятно щипало под повязкой. Разорванные, разбитые, опухшие. Джезаль превратился в чудовище.
Тень упала на лицо Джезаля, и он скосил глаза на солнце. Девятипалый склонился над ним, с громадного кулака свешивался мех для воды.
— Вода, — буркнул он.
Джезаль покачал головой, но северянин присел на корточки, вытащил из меха затычку и протянул, не слушая возражений.
— Пить надо. Чтобы было чисто.
Джезаль раздраженно схватил мех, осторожно поднес к здоровой половине рта и попытался наклонить. Мех свисал рыхлой жирной тушей. После нескольких попыток стало ясно, что попить с помощью только одной здоровой руки не получится. Джезаль откинулся на спину, закрыв глаза, и фыркнул носом. Он даже чуть не скрипнул зубами от досады, но вовремя передумал.