«Можно было догадаться, что прямых ответов не добьешься. Тут прямо заскучаешь по торговцам. Их преступления я, по крайней мере, понимал. Но хоть такие ответы — лучше, чем ничего».
— Почему ты ешь?
— Потому что птица ест червяка. Потому что паук ест муху. Потому что этого желает Кхалюль, а мы — дети пророка. Иувина предали, и Кхалюль поклялся отомстить, но он оказался один против многих. Тогда он решился на великую жертву и нарушил второй закон, и праведные приходили к нему — с каждым годом все больше и больше. Одни пришли в нему охотно. Другие — нет. Но ни один не отказался. Нас много — моих братьев и сестер, — и каждый должен принести свою жертву.
Глокта показал на жаровню.
— Ты не чувствуешь боли?
— Нет, зато часто чувствую раскаяние.
— Странно. У меня — все наоборот.
— Думаю, тебе повезло.
Глокта фыркнул.
— Хорошо говорить, пока не окажется, что не можешь писать без визга.
— Я уже не помню, что такое боль. Все было так давно. У каждого из нас свой дар. Сила, скорость, выносливость за пределами человеческих возможностей. Некоторые могут менять облик, отводить глаза и даже использовать высокое искусство — ему обучал своих учеников Иувин. Дар у каждого свой, но проклятие одно на всех. — Она уставилась на Глокту, склонив голову набок.
«Дай-ка угадаю».
— Вы не можете перестать есть.
— Никогда. Именно поэтому аппетит гурков на рабов никогда не иссякнет. Нельзя противиться пророку. Я знаю. Великий отец Кхалюль, — она благоговейно закатила глаза к потолку, — верховный священик храма Сарканта. Святейший из всех, кто ступал ногой по земле. Укрощает гордых, наставляет заблудших, говорит правду. Свет исходит от него, как от звезд. Когда он говорит, он говорит голосом бога. Когда он…
— И, конечно, срет золотыми какашками. Ты веришь в эту чушь?
— Какая разница, во что я верю? Я не выбираю. Хозяин дает тебе задание — и ты стараешься его выполнить как можно лучше. Даже если задание — темное.
«Вот это мне понятно».
— Некоторые годятся только для темных дел. Раз уж выбрал хозяина…
Сухой хохот Шикель разнесся над столом.
— Очень мало кто может выбирать. Мы поступаем, как велят. Стоим или падаем рядом с теми, кто родился вместе с нами, кто похож на нас и говорит как мы, и все равно знаем о причинах всего сущего не больше, чем знает грязь, в которую мы возвращаемся. — Шикель склонила голову набок, и рана на плече открылась широко, как рот. — Ты думаешь, я рада, что стала такой? Думаешь, я не мечтаю быть как все? Но раз произошли изменения, обратной дороги нет. Понимаешь?
«Еще бы. Как никто другой».
— Зачем тебя послали сюда?
— Работа праведных не кончается никогда. Я пришла, чтобы Дагоска вернулась в лоно. Чтобы жители поклонялись Богу, как учит пророк. Чтобы мои братья и сестры были сыты.
— Похоже, ты проиграла.
— Придут другие. Нельзя противиться пророку. Вы обречены.
«Это я и сам знаю. Зайдем с другой стороны».
— Что ты знаешь… о Байязе?
— О Байязе? Он был братом пророка. С него все это началось, им и закончится. — Голос Шикель упал до шепота. — Лжец и предатель. Он убил хозяина. Он прикончил Иувина.
Глокта нахмурился.
— Я слышал другой вариант.
— Любую историю каждый рассказывает по-своему, искалеченный. Ты этого еще не понял? — Шикель скривила губы в усмешке. — Ты не понимаешь, в какую войну ввязался, не знаешь об оружии и потерях, о победах и поражениях каждый день. Ты не знаешь, кто воюет, почему и зачем. Поле боя — везде. Мне тебя жаль. Ты как пес, который пытается понять спор ученых, а слышит только лай. Праведные идут. Кхалюль избавит землю от лжи и построит новый порядок. Иувин будет отомщен. Так предсказано. Так предписано. Так обещано.
— Вряд ли ты увидишь это.
Она улыбнулась в ответ.
— И ты — вряд ли. Мой отец предпочел бы получить этот город мирно, но, если придется драться, он будет драться — без пощады и с силой бога. Это только первый шаг на пути, который он избрал. На пути, который он выбрал для нас всех.
— А каков следующий шаг?
— Думаешь, хозяева рассказывают мне о своих планах? А твои? Я — червь. Я — ничто. Но все равно я больше тебя.
— Что дальше? — прошипел Глокта.
Она молчала.
— Отвечать! — прошипела Витари.
Иней вытащил из жаровни железо — кончик светился оранжевым — и ткнул в голое плечо Шикель. Зашипел зловонный пар, Брызнул жир, но девушка молчала. Она безучастно глядела на собственную горящую плоть.
«Здесь ответов не будет. Только новые вопросы. Опять новые вопросы», — понял наставник.
— Мне хватит, — проворчал Глокта, ухватил трость и поднялся с кресла, мучительно и тщетно пытаясь добиться, чтобы рубашка отлипла от спины.
Витари махнула рукой на Шикель, со странной улыбкой не сводя глаз под набухшими веками с Глокты.
— А с этим что делать?
Шикель — одноразовый агент нерачительного хозяина, посланный насильно в дальние края — сражаться, убивать, по причинам, которых агент не понимает. «Очень знакомо». Глокта поморщился, поворачиваясь к вонючей камере больной спиной.
— Сжечь.
Глокта стоял на балконе вечером и хмурился на Нижний город.
Наверху, на скале было ветрено; холодный ветер с темного моря хлестал по лицу, по пальцам на сухом парапете, шлепал полами плаща по ногам.
«Это все, что мы получим похожего на зиму в этой душегубке».
Пламя факелов у двери билось и металось в железных клетках — два пламени в надвигающейся тьме. Вокруг было больше огня, гораздо больше. Лампы горели на кораблях Союза в гавани, отражения волновались и ломались в воде. Лампы сияли в окнах темных дворцов под цитаделью, на верхушках вознесшихся шпилей великого храма. Внизу, в трущобах, горели тысячи факелов. Потоки крохотных огоньков вытекали из домов на дороги и тянулись к воротам Верхнего города. Беженцы оставляли свои дома, ну и пусть. Ищут безопасности, ну и пусть. «Интересно, надолго ли мы сможем обеспечить им безопасность, если падут внешние стены?» Ответ ясен. Ненадолго.
— Наставник!
— О, мастер Коска. Рад, что вы смогли составить мне компанию.
— Разумеется! Нет ничего лучше вечерней прогулки после стычки.
Наемник неторопливо приблизился. Даже в сумерках Глокта заметил, как изменился Коска. Он шел пружинистой походкой, глаза горели, волосы аккуратно уложены, а усы тщательно напомажены. Он внезапно стал на дюйм-другой выше и лет на десять моложе. Коска уперся в парапет, прикрыл глаза и глубоко втянул вечерний воздух острым носом.
— Замечательно выглядите — и не скажешь, что прямо из битвы.
Стириец улыбнулся в ответ.
— Я был не то чтобы в битве, скорее — чуть позади. Я всегда считал, что передний край — неудачное место для участия в битве, из-за дикого шума тебя никто не слышит. Кроме того, шансы быть убитым там слишком высоки.
— Несомненно. И как наши дела?
— Гурки все еще снаружи, и я бы сказал, что дела не так уж плохи. Не думаю, что мертвые со мной согласились бы, да кто их спросит? — Коска радостно почесал шею. — Сегодня мы справились. Но завтра, послезавтра — кто знает? На подкрепление надежды по-прежнему нет? — Глокта покачал головой, и стириец резко вдохнул. — Мне-то, конечно, все равно, но, возможно, вы захотите отойти, пока бухта еще в наших руках.
«Все готовы отойти. Даже я». Глокта фыркнул.
— Я на поводке у закрытого совета, а они говорят «Нет». Честь короля не позволит этого, говорят они, а его честь явно дороже наших жизней.
Коска задрал брови.
— Честь? А что это за чертовщина? Каждый судит по-своему. Ее не выпьешь. Ее не трахнешь. Чем у тебя ее больше, тем тебе хуже; а если ее вовсе нет, тебе ничуть не жалко. — Он покачал головой. — А некоторые считают — это лучшее в мире.
— Ага, — пробормотал Глокта, облизнув пустые десны.
«Честь стоит меньше, чем нога или зубы. Я дорого заплатил за этот урок».
Он вгляделся в смутный силуэт внешних стен, усеянных кострами. Еще доносились неясные звуки битвы, изредка горящая стрела взлетала в небо и падала в разгромленные трущобы. Даже сейчас эта чертовщина продолжается. Глокта глубоко вздохнул.
— Какие у нас шансы продержаться еще неделю?
— Еще неделю? — Коска выпятил губы. — Умеренные.
— Две недели?
— Две? — Коска прищелкнул языком. — Хуже.
— Значит, рассчитывать на месяц — безнадежное дело.
— Очень точно сказано — безнадежное.
— Вы словно наслаждаетесь ситуацией.
— Я? Безнадежные дела — мое ремесло. — Коска улыбнулся. — Только в такие дни я чувствую себя живым.
«Знакомое чувство».
— Держите внешние стены, сколько сможете, потом отходите. Стены Верхнего города — наша следующая линия обороны.
Улыбку Коски было видно даже в темноте.
— Держать сколько сможем, потом отходить! Жду не дождусь!
— Возможно, стоит приготовить нашим гуркским гостям несколько сюрпризов, если они все-таки пройдут стены. Всякие там… — Глокта неопределенно помахал рукой. — Веревки-ловушки, замаскированные ямы, шипы, обмазанные экскрементами, и все такое. Подозреваю, у вас есть опыт в войне подобного рода.
— У меня есть опыт в войне любого рода. — Коска щелкнул каблуками и четко отсалютовал. — Шипы и экскременты! Это делает вам честь.
«Это война. И здесь единственная честь — победа».
— Кстати, о чести. Вы бы сообщили нашему другу генералу Виссбруку, где будут ловушки. Было бы неприятно, если бы он сам случайно напоролся.
— Разумеется, наставник. Ужасно неприятно.
Глокта почувствовал, как его рука на парапете сжалась в кулак.
— Пусть гурки заплатят за каждый шаг по нашей земле.
«Пусть заплатят за мою пропавшую ногу».
— За каждый дюйм земли.
«За мои пропавшие зубы».
— За каждую чахлую лачугу, и жалкую хижину, и бесполезный клочок грязи.
«За мои слезящиеся глаза, кривую спину и омерзительную тень жизни».
Глокта облизал голые десны.
— Пусть заплатят.