— Я сейчас в полном порядке, — отрезал Байяз, но Ферро знала, что это ложь. Он съежился, постарел и ослаб. Он бодрствует и разговаривает, но он вовсе не в порядке. Чтобы убедить Ферро, пустых заверений маловато. — Больше такого не повторится, можешь поверить…
— Спрашиваю еще раз и надеюсь, этого хватит для простого ответа. Что такое Семя?
Байяз уставился на Ферро, она в ответ уставилась на него.
— Хорошо. Сядем под дождем и обсудим природу вещей.
Маг направил лошадь прочь с моста и оказался в одном шаге.
— Семя — одно из имен того, что Гластрод выкопал в глубинах земли. Именно с его помощью он сотворил все это.
— Это? — буркнул Девятипалый.
— Это все… — Первый из магов обвел рукой окружавшие их разрушения. — Семя превратило в развалины величайший в мире город и поразило земли вокруг — отныне и навеки.
— Значит, оружие? — пробормотала Ферро.
— Это камень, — сказал внезапно Ки, сидевший, ни на кого не глядя, на повозке. — Камень из нижнего мира. Он остался зарытым, когда Эус изгнал демонов из нашего мира. Это субстанция, созданная на другой стороне. Магия в чистом виде.
— Именно, — прошептал Байяз. — мои поздравления, мастер Ки. Хотя бы в одном предмете ваше невежесто не абсолютно. Ну, Ферро! Ответов достаточно?
— Все это сделал камень? — Девятипалый огляделся с несчастным видом. — Так какого черта он нам понадобился?
— Думаю, кое-кто здесь сможет догадаться.
Байяз смотрел прямо в глаза Ферро и бледно улыбался, словно точно знал, о чем она думает. А может, в самом деле знал.
Ведь это не секрет.
Сказки про демонов, копание в земле и древние мокрые развалины не занимали Ферро. Перед ее мысленным взором лежала разрушенная империя Гуркхула. Жители истреблены. Император позабыт. Города обращены в пыль. Власть империи — угасающие воспоминания. Мысли Ферро были заняты лишь смертью и отмщением. Она улыбнулась.
— Ладно, — сказала она. — Но зачем тебе я?
— А кто сказал, что ты очень мне нужна?
Ферро фыркнула.
— Не нужна была бы, стал бы ты меня терпеть!
— Это верно.
— Тогда зачем?
— Потому что к Семени нельзя прикоснуться. На него даже смотреть больно. Мы вошли в разбитый город с армией императора после поражения Гластрода — искали выживших. Не нашли никого. Кругом только ужас, развалины и трупы. Столько, что не сосчитать. Мы хоронили тысячи — по сто трупов в одной яме — по всему городу. Работа была долгой, и пока мы были заняты, солдаты нашли что-то странное в развалинах. Их командир завернул находку в свой плащ и принес Иувину. К вечеру он зачах и умер, и его солдатам не поздоровилось. У них выпали волосы, тела высохли. За неделю все сто стали трупами. Но Иувин остался невредим. — Байяз кивнул в сторону повозки. — Вот зачем Канедиас сделал ящик, вот почему мы везем его с собой. Для защиты. Никто из нас не защищен. Кроме тебя.
— Почему я?
— Ты никогда не задумывалась: почему ты не такая, как все? Почему ты не видишь цветов? Почему не чувствуешь боли? Ты — такая, какими были Иувин и Канедиас. Как Гластрод. Каким был сам Эус, если на то пошло.
— Кровь демонов, — пробормотал Ки. — Благословение и проклятие.
— Что ты имеешь в виду? — сердито спросила Ферро.
— Ты потомок демонов, — уголок рта изогнулся в понимающей усмешке. — Все это было давно — в старые времена, а то и раньше, но все равно — ты не совсем человек. Ты — пережиток. Последняя слабеющая нить крови с другой стороны.
Ферро уже распахнула рот для проклятия, но Байяз остановил ее.
— Бесполезно спорить, Ферро. Я не взял бы тебя с собой, будь у меня хоть малейшие сомнения. И тебе нет смысла с этим спорить. Тебе бы радоваться. Это редкий дар. Ты можешь дотронуться до Семени. Может быть, ты единственная на весь Земной круг. Только ты можешь коснуться его и только ты можешь взять его на войну. — Байяз наклонился ближе и зашептал: — Но только я могу его зажечь. Так жарко, чтобы весь Гуркхул превратить в пустыню. Так жарко, чтобы лишь горький пепел остался от Кхалюля и всех его слуг. Так жарко, чтобы даже ты согласилась, что месть твоя полна. А теперь идешь? — И Байяз, щелкнув языком, снова направил лошадь на мост.
Ферро, хмурясь в спину старому розовому, направила свою лошадь следом, кусая губу. Она почувствовала вкус крови. Кровь есть — боли нет. Очень не хотелось верить ни единому слову мага, но что спорить: она не такая, как все. Ферро вспомнила, как однажды укусила Аруфа, и тот сказал, что у нее, наверное, мать — змея. А почему бы не демон? Ферро хмуро смотрела сквозь прорези в металле на беснующуюся далеко внизу воду и думала о мести.
— Не так уж важно, чья у тебя кровь. — Девятипалый ехал рядом. Держался на лошади все так же плохо, смотрел в сторону и мягко говорил: — Мне отец часто повторял: «Мужчина сам выбирает». Уверен, что к женщинам это тоже относится.
Ферро не ответила. Она натянула поводья, отставая от остальных. Женщина, демон, змея — какая разница. Ее заботит только одно — как наказать гурков. Ее ненависть — сильная, глубокая, теплая и знакомая — ее старая подруга.
Больше она не может доверять никому.
Все, кроме Ферро, были уже на мосту. Она обернулась, чтобы окинуть взглядом их путь по разрушенному городу и развалины, наполовину скрытые на дальнем берегу саваном мелкого дождя.
— С-с-с! — Ферро дернула поводья, вглядываясь; глаза рыскали по сотням пустых окон, по сотням дверных проемов, по сотням трещин, провалов и дыр в потрескавшихся стенах.
— Что там? — спросил беспокойно Девятипалый.
— Что-то. — Но сейчас она не видела ничего. Вдоль крошащейся насыпи припали к земле бесконечные ряды пустых и безжизненных домов.
— Тут не осталось ничего живого, — сказал Байяз. — Скоро ночь, и я только и мечтаю о крыше, которая защитила бы мои старые кости. Тебе померещилось.
Ферро нахмурилась. Ее глазам — человечьим или демонским — ничего не мерещилось. Что-то было там, в городе, — Ферро чувствовала это.
Кто-то следил за ними.
Удача
— Луфар, вставай.
Джезаль с трудом продрал глаза. Свет был такой яркий, что он не сразу понял, где находится; он ворчал и моргал, прикрывая рукой глаза. Кто-то потряс его за плечо. Девятипалый.
— Нам нужно идти.
Джезаль сел. Солнце било в узкую комнату, прямо в лицо, и подсвечивало столбики пыли.
— Где все? — прохрипел Джезаль, еле ворочая непослушным со сна языком.
Северянин мотнул косматой головой в сторону высокого окна. Прищурившись, Джезаль рассмотрел только стоящего там брата Длинноногого, который, сцепив за спиной руки, смотрел в окно.
— Наш навигатор любуется видами. Остальные на улице — занимаются лошадьми, проверяют дорогу. Я подумал, что несколько минут ты еще можешь поваляться под одеялом.
— Спасибо. — Джезаль повалялся бы и несколько часов. Он пошевелил языком, облизнул ноющие дыры на месте зубов, тронул болячки на губе: как они болят сегодня? Припухлость постепенно спадала, Джезаль уже почти привык к ней.
— Держи.
Девятипалый кинул Джезалю галету. Джезаль попытался поймать ее, но уронил в грязь — руки со сна еще плохо слушались.
— Немножко пыли не страшно.
— Думаю, да. — Джезаль подобрал галету, слегка отряхнул тыльной стороной ладони и откусил сухой кусок, стараясь действовать здоровой стороной рта. Он отбросил одеяло, перекатился и с усилием поднялся с земли.
Логен наблюдал, как Джезаль сделал несколько пробных шагов, раскинув руки в стороны для равновесия и зажав в кулаке галету.
— Как нога?
— Бывало хуже. — Впрочем, бывало и лучше. Он шел, как театральный хромой, больная нога не сгибалась. Коленка и лодыжка болели, стоило перенести вес тела на ногу, но Джезаль мог ходить — и с каждым днем все лучше. Добравшись до стены из грубого камня, Джезаль закрыл глаза и сделал глубокий вдох, не зная — смеяться или плакать просто потому, что снова может стоять на ногах.
— Теперь я буду радоваться каждому шагу.
Девятипалый улыбнулся.
— Это день-два, а потом опять будешь жаловаться на еду.
— Не буду, — твердо сказал Джезаль.
— Договорились. Значит, неделя. — Логен пошел к окну в дальнем конце комнаты, отбрасывая длинную тень на пыльный пол. — А пока, кстати, взгляни-ка.
— На что? — Джезаль допрыгал до брата Длинноногого и оперся на изъеденную колонну рядом с окном, тяжело дыша и потряхивая больной ногой. Потом он выглянул в окно и разинул рот.
Видимо, они находились высоко. Наверное, на вершине крутой горы, нависшей над городом. Только что взошедшее солнце оказалось на уровне глаз Джезаля, бледно-желтое в утренней дымке. Небо над головой было чистое и бледное, только несколько белых перьевых облаков застыли неподвижно.
Даже в развалинах, через сотни лет после падения, Аулкус выглядел потрясающе.
Обвалившиеся крыши тянулись далеко, выщербленные стены были ярко освещены или тонули в тени. Величавые купола, летящие башни, прыгающие арки и гордые колонны высились над суетой. Джезаль различал провалы просторных площадей и широких проспектов, зияющий шрам справа, где река протекала по каменному лесу. На поверхности бегущей воды играли блики. Куда ни посмотри, мокрый камень блестел на утреннем солнце.
— Вот почему я люблю путешествовать, — вздохнул Длинноногий. — Одним махом, в единый миг все путешествие обрело смысл. Можно ли где-то еще увидеть подобное? Сколько из живущих видели это? Мы втроем стоим у окна в историю, у ворот в давно забытое прошлое. Больше меня не будет манить светлый Талин, или Уль-Нахб, сияющий под лазурной чашей неба, или гордая Осприя, раскинувшаяся на горных склонах и сверкающая огнями, как звездами на вечернем небе. Отныне и вовеки мое сердце принадлежит Аулкусу. Поистине — жемчужина городов. Неописуемо великолепный в смерти — и кто сумеет хотя бы представить, каким он был в жизни? Кто не застыл бы в изумлении перед величием этого вида? Кого не поразил бы благоговейный страх от…
— Куча старых домов, — проворчала Ферро за его спиной. — И давно пора от них проваливать. Складывай пожитки. — И она, повернувшись, двинулась к выходу.