Джезаль хмуро посмотрел через плечо на блестящую полосу развалин, теряющихся в далекой дымке. Что и говорить, конечно, великолепно, но еще и страшно. Великолепные здания Адуи, мощные стены и башни Агрионта; все, что Джезаль почитал величественным, теперь казалось дешевой и слабой копией. Он чувствовал себя тощим, необразованным мальчишкой из маленькой варварской страны в незначительном безвременье. Он с радостью повернулся спиной к жемчужине городов, оставив ее в прошлом, которому она принадлежала. Сниться Аулкус ему не будет.
Разве что в кошмарах.
Время уже близилось к полудню, когда они все-таки набрели на единственную в городе площадь, где было полно народу. Громадное пространство — и толпа от края до края. Неподвижная беззвучная толпа. Толпа, вырезанная из камня.
Там были статуи любого вида, размера и материала. Черный базальт и белый мрамор, зеленый алебастр и красный порфир, серый гранит и еще сотня всяких камней — Джезаль и названий-то их не знал. Разнообразие статуй поражало, но у всех было одно общее — и оно действительно беспокоило. Ни у одной не было лица.
У больших черты были сбиты — остались бесформенные рябые месива. У маленьких лица были срублены напрочь — остались пустые кратеры грубого камня. Уродливые надписи на языке, которого Джезаль не разобрал, были нацарапаны на мраморной груди, тянулись по рукам, вокруг шеи — ко лбу. Похоже было, что в Аулкусе все приобретало эпический размах — включая вандализм.
Через центр этого ужасного разорения была расчищена тропа — достаточно широкая для повозки. Джезаль выехал вперед через лес безликих фигур, заполнивших все пространство, как толпа на торжественной церемонии.
— Что здесь произошло? — пробормотал он.
Байяз хмуро глядел на голову, вознесшуюся, наверное, шагов на десять: каменные губы властно сжаты, глаза и нос отколоты, на груди выбиты злые письмена.
— Когда Гластрод захватил город, он дал своей проклятой армии день на расправу с жителями — чтобы удовлетворить их ярость и осушить их жажду разорения, насилия и убийства. Как будто их можно было насытить. — Девятипалый кашлянул и беспокойно заерзал в седле. — Потом они получили приказ разбить все статуи Иувина в городе. На всех крышах, во всех залах, на всех карнизах и во всех храмах. В Аулкусе было много изображений моего учителя — ведь город построен по его проекту. Но Гластрод был настроен решительно. Он отыскал все статуи, собрал их здесь, и обезличил, и покрыл ужасными проклятиями.
— Несчастная семейка. — Джезаль никогда не ладил с собственными братьями, но поступать так — чересчур. Он увернулся от вытянутого пальца громадной руки, стоящей на сломанном запястье; на ладони был грубо выбит какой-то сивмол.
— Что это значит?
— Поверь мне, — нахмурился Байяз. — Тебе лучше не знать.
Громадное — даже по меркам этого кладбища гигантов — здание возвышалось над армией статуй с одной стороны. Лестницы были высоки, как городские стены, колонны фасада — толстые, как башни; чудовищный фронтон украшала увядшая резьба. Байяз направил лошадь к зданию. Джезаль, за спиной мага, беспокойно поглядывал на остальных.
— Едем. — Девятипалый почесал щеку и с тревогой огляделся. — Лучше уехать отсюда как можно быстрее и не возвращаться.
Байяз рассмеялся.
— Девять Смертей боится теней? Ни за что не подумал бы.
— Любую тень что-то отбрасывает, — прорычал северянин, но у первого из магов всегда найдется ответ.
— У нас вдоволь времени, — сказал маг, выбираясь из седла. — Мы уже на краю города. Самое большее через час мы окажемся за городом и продолжим путь. Возможно, вот это вам покажется интересным, капитан Луфар. Как и любому, кто отправился со мной.
Девятипалый вполголоса выругался на своем языке.
— Ну, ладно. Но по мне — лучше ехать.
— Вы разбудили мое любопытство, — сказал брат Длинноногий, спрыгивая с седла рядом с ними. — Надо признаться, город не так пугает при свете дня, как вчера под дождем. В самом деле, сейчас невозможно понять, чем он заслужил черную репутацию. Нигде в Земном круге не найти такого скопления обворожительных древностей, а я — человек любопытный и не стыжусь этого. Да, я всегда был…
— Мы знаем, кто ты такой, — прошипела Ферро. — Я подожду здесь.
— На здоровье. — Байяз взял с седла посох. — Как всегда. Разумеется, вы с мастером Ки можете развлекать друг друга веселыми историями, пока нас не будет. Жалею, что пропущу такое веселье.
Ферро и ученик хмурились друг на друга, пока остальные пробирались между разбитыми статуями и поднимались по широким ступеням. Джезаль, морщась, хромал. Они прошли в дверь размером с целый дом в прохладный, сумрачный, тихий зал.
Он напомнил Джезалю Круг лордов в Адуе. Похожий на пещеру круглый зал — словно большая чаша с рядами сидений со всех сторон, вырезанных из камня разных цветов. Все побито и испорчено. Дно было усеяно каменной крошкой — явно от рухнувшей крыши.
— Да… рухнул великий купол. — Маг, прищурившись, осмотрел разоренное место и поднял глаза к небу. — Уместная метафора.
Он вздохнул и медленно прошаркал по изогнутому проходу между мраморными полками. Джезаль с сомнением смотрел на нависшую над головами громадину, размышляя, что будет, если кусок свалится ему на голову. Тут уж и Ферро не сумеет зашить. Джезаль недоумевал, зачем он понадобился Байязу здесь, впрочем, то же он мог сказать и про все путешествие — и уже говорил. Так что оставалось только глубоко вздохнуть и хромать следом за магом. Девятипалый шел чуть сзади, и звуки его шагов эхом разносились по зданию.
Длинноногий, аккуратно выбирая дорогу по разбитым ступеням, разглядывал рухнувший потолок с величайшим интересом.
— Что это было? — спросил он, и его голос отразился от изогнутых стен. — Что-то вроде театра?
— В каком-то смысле, — ответил Байяз. — Это была большая палата имперского сената. Здесь восседал император, слушая дебаты мудрейших граждан Аулкуса. Здесь принимались решения, менявшие ход истории.
Байяз вскарабкался на ступеньку и пошаркал дальше, взволнованно показывая на пол. Его голос дрожал от возбуждения.
— Вот на этом самом месте, помню как сейчас, Калика обращался к сенату, предостерегая против завоеваний империи на востоке. А вот оттуда Иувин отвечал ему с неотразимыми доводами — и победил. Я смотрел на них, завороженный. Двадцатилетний — я замирал от восторга. Я по-прежнему помню их спор — до мельчайших подробностей. Слова, мой друг. В словах может быть больше силы, чем во всей стали Земного круга.
— Все же клинок в ухе — больнее, чем слово, — прошептал Логен. Джезаль расхохотался, но Байяз, похоже, не обратил внимания. Он торопливо метался от одной каменной скамьи к другой.
— Здесь Скарпиус читал проповедь об опасностях разложения и об истинном значении гражданского долга. Сенат завороженно внимал ему. Его голос звенел, как… как… — Байяз взмахнул рукой, словно пытаясь достать нужное слово из воздуха. — А! Какая теперь разница? В мире не осталось ничего надежного. Тогда было время великих людей, делающих то, что правильно. — Байяз хмуро посмотрел на каменную крошку, покрывшую пол громадного зала. — А сейчас — время мелких людишек, делающих то, что обязаны. Мелкие люди с мелкими мечтами, идущие по стопам гигантов. Все равно видно, какое это было величественное строение!
— Э… да… — отважился ответить Джезаль, отходя от остальных, чтобы взглянуть на барельефы, вырезанные за рядами сидений. Полуобнаженные воины в неуклюжих позах тыкали друг в друга копьями. Несомненно, одни герои; вот только тут ужасно воняло. И гнилью, и сыростью, и потом зверей. Аромат плохо убранных конюшен. Джезаль вгляделся в сумрак, сморщив нос.
— Что это за запах?
Девятипалый принюхался — и вмиг его лицо изменилось, превратившись в маску ужаса.
Логен выхватил меч и шагнул вперед. Джезаль повернулся, нащупывая рукояти мечей. Грудь сковало внезапным страхом.
Сначала он принял это за какого-то попрошайку: темная фигура в лохмотьях стояла на четвереньках всего в нескольких шагах. Потом Джезаль увидел руки; скрюченные, вцепившиеся в щербатый камень. Потом он увидел серое лицо — если это можно назвать лицом. Плоский безволосый череп, плебейская челюсть с огромными зубами, плоский пятачок, как у свиньи, крохотные черные глазки, пышущие яростью. Нечто среднее между человеком и животным, только гораздо уродливей и того, и другого. Джезаль застыл на месте. Вряд ли нужно было сообщать Девятипалому, что теперь он ему верит.
Было ясно: в мире существуют такие существа, как шанка.
— Бей! — заревел северянин, карабкаясь по ступеням большой палаты с мечом в руке. — Убей!
Джезаль неуверенно двинулся в сторону существа, но ноги еще плохо слушались, а шанка оказался проворным, повернулся и метнулся по холодным камням к трещине в изогнутой стене и ввинтился в нее, как кошка в щель в заборе, прежде чем Джезаль успел сделать пару нетвердых шагов.
— Ушел!
Байяз уже спешил к дверям; удары его посоха по мрамору отдавались эхом.
— Мы видели, мастер Луфар. Мы все видели — очень отчетливо!
— Будут еще, — прошипел Логен. — Их всегда много! Надо идти!
Вот невезение, подумал Джезаль, ковыляя к дверям, спотыкаясь на разбитых ступенях и морщась от боли в колене. Не повезло, что Байязу вздумалось остановиться — именно здесь и сейчас. Не повезло, что у Джезаля сломана нога и он не смог догнать это омерзительное существо. Не повезло, что они приехали в Аулкус, а не смогли перейти реку несколькими милями ниже по течению.
— Как они сюда попали? — крикнул Логен Байязу.
— Могу только гадать, — проворчал маг, ежась и тяжело дыша. — После смерти Делателя мы охотились на них. Мы загнали их в темные углы мира.
— Трудно найти угол темнее, чем этот. — Длинноногий спешил мимо к выходу и спустился по крыльцу, перепрыгивая через две ступеньки; Джезаль скакал следом.
— Что там еще? — спросила Ферро, снимая с плеча лук.
— Плоскоголовые! — проревел Девятипалый.