Ферро выдернула последнюю стрелу — всю в крови, но целехонькую.
— Когда я был молодой, они стали появляться все чаще и чаще. Мой отец послал меня на юг, через горы, позвать помощь, чтобы сражаться с ними… — Логен примолк. — М-да. Это долгая история. Горные долины сейчас кишат плоскоголовыми.
— Вряд ли это важно, — проворчала Ферро, поднимаясь и аккуратно убирая две целые стрелы в колчан. — Раз уж их можно убить.
— О да, можно. Плохо только, что всегда появляются новые и новые. — Логен хмуро смотрел на трех мертвых тварей, смотрел хмуро и холодно. — Больше не осталось ничего — к северу от гор. Ничего и никого.
Ферро не слишком озаботилась.
— Надо идти.
— Все возвращаются в грязь, — прорычал Логен, словно не слыша и хмурясь все сильнее.
Ферро подошла ближе и стала лицом к лицу.
— Ты слышишь? Я говорю, надо идти.
— А? — Логен заморгал, потом сердито взглянул на Ферро. Мышцы вокруг челюсти напряглись, шрамы натянулись и сдвинулись, лицо вытянулось вперед, глаза спрятались в густых тенях от света с потолка. — Да. Идем.
Ферро хмуро смотрела, как струйка крови неторопливо сползает из-под волос по засаленной небритой щеке. Больше он не был похож на того, кому можно доверять.
— Не набросишься исподтишка, розовый? Остынь.
— Я остыл, — прошептал Логен.
Логену было жарко. Кожу покалывало под грязной одеждой. Он чувствовал странное головокружение, голова была полна вонью шанка. От этого запаха он почти не мог дышать. Коридор словно ходил ходуном под ногами и кружился перед глазами. Он съежился и сгорбился, пот бежал по лицу, капал на качающийся пол.
Ферро прошептала что-то, но он не понял смысла слов — они отражались от стен и роились у его лица, не проникая в голову. Логен кивнул и хлопнул ее ладонью, с трудом держась позади. В проходе становилось жарче и жарче, на камнях появился оранжевый отблеск. Логен наткнулся на спину Ферро и чуть не упал. Он опустился на больные колени, тяжело дыша.
Впереди открывалась громадная пещера. Четыре стройные колонны возвышались в центре — устремляясь вверх, во тьму. Под ними горели огни. Много огней, впечатываясь в больные глаза Логена. Угольки трещали и трещали, плюясь дымом. Искры взметались жалящим дождем, шипел пар. Капли расплавленного железа летели от тиглей, усеивая землю угасающими брызгами. Расплавленный металл тек по желобам в полу — яркими полосками красного, желтого и обжигающе белого.
Громадное пространство было набито шанка, неясные силуэты двигались в кипящей мгле. Они трудились у горнов, у мехов, у тиглей, как люди, — несколько десятков шанка. Шум стоял невообразимый. Молоты грохотали, наковальни звенели, металл лязгал, плоскоголовые кричали и визжали друг на друга. У дальней стены были темные стойки с ярким оружием; сталь сверкала цветами пламени и ярости.
Логен моргал и глядел. В голове стучало, рука дергалась, жар давил на лицо, а он смотрел, не веря своим глазам. То ли они пришли в адскую кузницу. То ли Гластрод в конце концов открыл ворота под городом. Ворота на другую сторону — и вот они проскочили, даже не заметив.
Логен тяжело и часто дышал, не в силах успокоиться, и каждый раз он вдыхал вонь дыма и вонь шанка. Глаза вылезали из орбит, горло горело, он даже не мог сглотнуть. Логен и сам не заметил, когда успел достать меч Делателя, но оранжевая вспышка блеснула на обнаженном темном клинке, и пальцы правой руки сжались на рукоятке до боли. Логен не мог разжать хватку и только смотрел на оранжево-черные пальцы, пульсирующие, словно в огне, с проступившими под кожей венами и сухожилиями, с костяшками, побелевшими от яростного давления.
Это не его рука.
— Надо возвращаться, — повторяла Ферро и тянула его за руку, — найдем другую дорогу.
— Нет. — Резкий, как удар молота, грубый, как точило, острый, как клинок, голос звучал в его глотке.
Это не его голос.
— Стань позади, — сумел прошептать Логен, хватая Ферро за плечо и протискиваясь мимо нее.
Теперь возвращаться нельзя…
…И он чувствовал их запах. Он наклонил голову и втянул носом горячий воздух. Голова была полна зловонием, и это было хорошо. Ненависть — мощное оружие в правильных руках. Девять Смертей ненавидел все. Но самая потаенная, глубокая и горячая ненависть — к шанка.
Он скользнул в пещеру — тень среди огней, шум злой стали разносился эхом вокруг него. Прекрасная знакомая песня. Он плыл в ней, наслаждался ею, пил ее. Он чувствовал в руке тяжелый клинок, сила лилась от холодного металла в горячую плоть, от горячей плоти — в холодный металл, нарастая и разбухая и накатываясь волнами в такт дыханию.
Плоскоголовые еще не замечали его. Они работали. Были заняты своим бессмысленным делом. Они не могли ожидать, что месть найдет их в их жилище, где они дышат и трудятся. Но теперь-то они узнают.
Девять Смертей навис за спиной одного из них, высоко подняв меч Делателя. Он улыбнулся, увидев длинную тень, протянувшуюся по лысому черепу, — обещание, которое скоро будет выполнено. Длинное лезвие и разрубило шанка пополам, словно раскрыв цветок, теплая и приятная кровь благодатными каплями брызнула на наковальню, на каменный пол, на его лицо.
Следующий шанка уже увидел его, и Девять Смертей бросился вперед, быстрей и яростней, чем струя пара. Шанка поднял руку, отшатнувшись. Но недалеко. Меч Делателя вспорол ему локоть — отрезанное предплечье закрутилось в воздухе. Но оно еще не долетело до пола, как Девять Смертей снес обратным ударом голову шанка. Кровь зашипела на расплавленном металле, оранжевое свечение играло на незаточенном металле клинка, на бледной коже руки, на грубом камне под ногами, и Логен помахал остальным.
— Давайте, — прошептал он. Он ждал всех.
Шанка бросились к стойкам, расхватывая острые мечи и заточенные топоры, а Девять Смертей со смехом следил за ними. С оружием или без — их смерть — дело уже решенное. Это было записано в пещере строками огня и строками теней. Теперь он напишет строками крови. Они — животные, меньше, чем животные. Они тыкали и размахивали оружием, но Девять Смертей был создан из огня и мрака, он скользил и перетекал между их неумелыми ударами, уходил от неуклюжих копий, возносился над их бессмысленными криками и бесполезной яростью.
Легче уколоть пляшущее пламя. Легче разрезать летящую тень. Их слабость была оскорблением его силы.
— Умри! — ревел Девять Смертей, меч описывал круги, яростный и прекрасный, буква на клинке горела красным и оставляла яркий след. И где проходили круги — там все становилось правильно. Шанка визжали и бормотали, от них отлетали куски, их разделывали, как мясо на плахе мясника, как тесто на доске булочника, как стерню после серпа крестьянина — и все очень аккуратно.
Девять Смертей оскалился и улыбнулся, радуясь свободе и хорошо выполненной работе. Заметив блеск клинка, он отпрыгнул в сторону, чувствуя, как меч оставляет на его боку долгий поцелуй. Он выбил зазубренный меч из руки плоскоголовой и швырнул врага ткнул к канавке, по которой текла расплавленная, яростно-желтая сталь. Голова шанка зашипела, запузырилась, повалил вонючий пар.
— Гори! — захохотал Девять Смертей — и разбитые трупы, их зияющие раны, упавшее оружие и кипящий яркий металл, казалось Логену, засмеялись вместе с ним.
Только шанка не смеялись. Они знали, что их час пробил.
Девять Смертей увидел, как один прыгнул, перелетев через наковальню, подняв над головой дубину. Но ударить не успел: в раскрытый рот врага вонзилась стрела, повалив шанка в грязь. Девять Смертей нахмурился. Теперь он рассмотрел еще стрелы — среди трупов. Кто-то испортил его хорошую работу. Этот кто-то поплатится — потом, — а пока что-то надвигалось из-за четырех колонн.
Это было одето в яркую броню, соединенную тяжелыми клепками, круглый шлем укрывал верхнюю половину черепа, в тонкой щели сверкали глаза. Оно рычало и фыркало, громко, как бык, железные сапоги топали по камню, пока оно с грохотом продвигалось вперед, зажав в железной перчатке массивный топор. Великан среди шанка — или новая тварь, созданная из железа и плоти здесь, внизу, во тьме.
Топор описал сверкающую дугу, и Девять Смертей откатился в сторону. Тяжелое лезвие ударило в пол, выбив тучу осколков. Оно снова устремилось к нему, раззявив пасть под смотровой щелью и брызжа слюной. Девять Смертей отступал, увиливая и пританцовывая, с летящими тенями и пляшущим пламенем.
Он уклонялся и снова уклонялся, позволяя топору промахиваться то слева, то справа, пролетать над головой или под ногами, биться о металл или камень вокруг и наполнять воздух яростным дождем пыли и осколков. Девять Смертей отступал, пока тварь не начала уставать под чудовищной тяжестью железа.
Вот тварь оступилась, и Девять Смертей, почувствовав нужный момент, метнулся вперед, подняв над головой меч, и, раскрыв рот, закричал. Большой шанка ухватил рукоять топора двумя руками, чтобы блокировать удар. Хорошая яркая сталь, рожденная в здешних жарких печах, твердая, прочная и стойкая — такую могут делать плоскоголовые.
Но от изделия мастера Делателя нет защиты. Простое лезвие пронзило рукоять со странным звуком — словно ребенок взвизгнул — и прорубило глубокий разрез в тяжелой броне шанка от шеи до паха. Кровь брызнула на блестящий металл, на темный камень. Девять Смертей захохотал и, сунув в рану кулак, вытащил кишки, пока тот, качнувшись, валился на спину, а половинки аккуратно разрубленного топора грохнулись на землю, выпав из рук.
Девять Смертей улыбнулся остальным. Они прячутся, их трое, с оружием в руках, но не нападут. Они прячутся в тени, но тьма им не поможет. Она принадлежит ему, и только ему. Девять Смертей сделал шаг вперед, потом еще один — меч в одной руке, в другой — окровавленные кишки, тянущиеся из трупа убитого плоскоголового. Твари отступали, пища и перекликиваясь, а Девять Смертей хохотал им в лицо.
Шанка всегда переполнены безумной яростью, но даже они боялись его. Все боялись. Даже мертвые, которые не чувствуют боли, Даже холодный камень, который не видит снов. Даже расплавленный металл боялся Девять Смертей. Даже тьма.