Через вращающиеся двери мы входим в здание. За нами гурьбой вваливаются журналисты и радиокомментаторы с магнитофонами. Телевизионщиков сюда не допускают.
Мы идем по коридору к лифтам. Я дотрагиваюсь до ладони Барбары, которая держит меня под руку.
– Как ты? – спрашиваю я.
Взгляд у нее озабоченный, но она говорит, что нормально. Стэнли не так хорош, как на экране, добавляет она. На экране они все хорошо выглядят.
Я встречаюсь с достопочтенным Эдгаром Мамфри, председателем Верховного суда округа Киндл. Эд ушел из прокуратуры примерно в то время, когда я начинал. Даже тогда он внушал благоговейный ужас, причем по одной причине: он был очень богат. Его отец открыл в нашем городе сеть кинотеатров, которые со временем выгодно переделал в гостиницы и радиостанции. Эд, естественно, делал вид, что равнодушен к отцовскому состоянию. Он прослужил прокурором около девяти лет, затем занялся частной практикой, но недолго, год-два, а потом сел в судейское кресло. Он показал себя неподкупным опытным судьей; правда, ему чего-то не доставало, чтобы считаться блестящим профессионалом. Председателем Верховного суда он стал в прошлом году. Пост этот считается преимущественно административным, хотя председатель самолично решает вопросы о привлечении к суду и заслушивает подсудимого, когда тот признает себя виновным на ранней стадии процесса.
Я сажусь в переднем ряду темноватого, отделанного в стиле рококо зала заседаний. Рядом со мной Барбара в дорогом темно-синем костюме. Удивляюсь, зачем она надела шляпу с черной вуалью. Я подумываю, не сказать ли ей, что до похорон еще далековато, но она никогда не понимала черного юмора. Неподалеку три художника с местных телестанций торопятся запечатлеть мой римский профиль. За ними журналисты и зеваки, которые ждут не дождутся увидеть, как я буду реагировать на обвинение в убийстве.
Ровно в два часа в зал входит Нико дель Ла-Гуарди, за ним семенит Мольто. Нико скрывается в небольшой боковой комнате и оттуда через открытую дверь охотно отражает град репортерских вопросов. Окружной прокурор строит из себя важную шишку. При появлении Нико Барбара крепче сжала мою руку.
Когда двенадцать лет назад я познакомился с Нико, сразу угадал в нем сорванца-хитрована из эмигрантского семейства. Этот тип людей хорошо знаком мне еще по школе и по улице. Я не хотел быть похожим на них, не хотел быть хвастливым говоруном, как Нико. Но мы сблизились с ним, поскольку оба были новичками в прокуратуре. Вместе ходили завтракать, помогали друг другу составлять документы. Потом в результате национальных различий мы разошлись. После нескольких лет секретарства при председателе Верховного суда меня сочли достаточно подготовленным для работы в прокуратуре. Нико, как и многие другие, пришел туда, уже имея партийные связи. В своем избирательном округе он заправлял делами организации двоюродного брата Эмилио Тоннетти, уполномоченного по выборам в нашем округе. Тот и устроил его прокурором. Он был последним политическим выдвиженцем, которого Реймонд согласился взять в штат. Нико знал половину служащих муниципалитета и не упускал случая купить билеты на пикники и состязания по гольфу для сторонников своей партии.
Вопреки ожиданиям Нико оказался более искусным юристом, чем о нем думали. Он хорошо пишет деловые бумаги, хотя не любит сидеть в библиотеке, и убедительно выступает перед присяжными заседателями. Я наблюдал за ним много лет. В суде он держится как большинство обвинителей: неумолимый, придирчивый, ни тени улыбки и удивительная напористость, которую я иллюстрирую байкой про «Дело о климаксе», вошедшее в юридический фольклор. На прошлой неделе я рассказал ее Сэнди и Джейми, когда они спросили о последнем процессе, проведенном мной совместно с дель Ла-Гуарди.
Это случилось много лет назад, вскоре после того, как нас стали привлекать к работе над уголовными преступлениями. Однажды за неимением лучшего мы согласились взяться за одно гиблое дело об изнасиловании.
– Делягарди призвал к свидетельству потерпевшую, чернокожую Люцию Фаллон, – рассказывал я Сэнди и Кемпу. – Она служила в баре, в тот день закончила работу в четыре часа дня и собиралась идти домой, где с четырьмя ребятишками сидел ее безработный муж. Выходя, она столкнулась с Фредди Маком, который имел четыре судимости за изнасилования и грабежи. Они разговорились, и Люция согласилась, чтобы он подвез ее на своей машине домой. По дороге ответчик воспылал к новой знакомой страстью и, достав нож, добился того, что, судя по всему, само шло ему в руки. Судья Хол Лернер удалил из зала всех негров – осталось только десятка полтора белых среднего возраста. Они с любопытством рассматривали чернокожую леди, с которой обошлись не так вежливо, как она ожидала, садясь к незнакомцу в машину.
Мы с Нико потратили несколько часов, чтобы подготовить ее к даче показаний, но, кажется, безрезультатно.
В суде потерпевшая смотрелась неприглядно: неряшливая располневшая особа в помятом тесном платье, без умолку бормотавшая о том, какой ужас с ней приключился. Ее жалобы были скорее рассчитаны на мужа, сидевшего в первом ряду. Истица изложила совершенно новую версию происшедшего. Это хулиган, вышедший из бара под мухой, спросил, как проехать туда-то. Нико стал вникать в подробности:
– И что же сделал мистер Мак потом, миссис Фаллон?
– Это самое.
– Что именно, мэм?
– Что я говорила.
– Он вступил с вами в половое сношение, миссис Фаллон?
– Ага.
– Он ввел свой половой орган в ваше влагалище?
– Угу.
– Он держал в руке нож?
– Прямо к горлу приставил. Я чуть не померла со страху.
– Понятно, мэм.
Нико собирался было перейти к следующим вопросам, но я подал ему записку.
– Да-да, я упустил из виду, – сказал он. – У него был климакс, мэм?
– Чего-чего?
– У него, спрашиваю, был климакс?
– Нет, сэр. У него был «форд-ферлейн».
Делягарди даже не улыбнулся, однако судья Фаррагут так расхохотался, что нагнулся под стол, и один из заседателей буквально сполз со стула. Нико по-прежнему стоял как истукан и даже глазом не моргнул.
– Когда присяжные вынесли оправдательный вердикт, рассказывал я Сэнди и Джейми, – он поклялся, что никогда не будет выступать в процессе вместе со мной. Сказал, я умышленно внушил присяжным, что дело выеденного яйца не стоит.
Сейчас Нико явно в приподнятом настроении. Спина прямая, как у бравого вояки. Он словно излучает власть. На нем новый темный костюм, в лацкан пиджака вставлена гвоздика. Он ходит взад-вперед, удачно отражая вопросы репортеров и перемежая ответы шутками-прибаутками. Ясное дело, сукин сын получает удовольствие за мой счет. Еще бы, он герой экрана, человек, раскрывший преступление года. Откроешь любую газету штата – всюду его физиономия. На прошлой неделе я видел две статьи, авторы которых высказывали предположение, что Нико дель Ла-Гуарди выставит свою кандидатуру на выборах мэра через два года. Нико прокомментировал публикации подтверждением преданности Болкарро, однако и ежу понятно, откуда утечка информации.
Стерн уверяет меня, что Нико постарается провести процесс справедливо, хотя его общение с прессой выходит за рамки приличий. Но не только он и Мольто дают пищу газетным судам и пересудам. Из полицейского управления тоже идут толки. Нико не ленится сообщать Стерну о ходе следствия, оповещает о новых доказательствах. Именно он уведомил меня о выдвинутом обвинении в убийстве и согласился взять с меня подписку о невыезде. Более того – он не наложил на меня штраф за то, что я своими отговорками препятствовал отправлению правосудия. Повод для штрафа всегда найдется.
Стерн с самого начала предупредил, что я окажусь в трудном положении, если меня обвинят в сокрытии существенных для следствия фактов.
– Расти, присяжные скорее всего поверят, что ты действительно был в тот вечер у Каролины. Об этом тебе надо прямо сказать и не увиливать при собеседовании с дель Ла-Гуарди, Мольто и Лидией Макдугал. Твое распоряжение детективу Липранцеру насчет телефонных звонков из твоего дома тоже весьма серьезная улика.
Стерн говорил это будничным тоном, не вытаскивая сигару из уголка рта. Он действительно кинул на меня быстрый вопросительный взгляд или мне показалось? Он самый дипломатичный человек их тех, кого я знаю. Не стоит ли ему полюбовно договориться с Нико – вот что он спрашивал. За препятствие отправлению правосудия мне дадут от силы три года. Через полтора года меня досрочно освободят. Я снова увижу своего сына мальчишкой. А лет через пять мне удастся снова получить лицензию на юридическую практику.
Нет, я отнюдь не утратил способность взвешивать все «за» и «против». Но я не хочу быть прожектером, не хочу рисковать. Мне нужна моя прежняя жизнь. Не больше, но и не меньше. Не желаю оставаться меченым до конца своих дней. Просить о смягчении приговора – все равно что согласиться на ампутацию здоровой руки, как будто она у меня лишняя.
– Никаких просьб, никаких полюбовных сделок, – сказал я Сэнди.
– Нет, конечно, нет, – быстро согласился он, с недоверием глядя на меня. Он как бы вообще не затрагивал эту тему.
Последующие недели мы исходили из того, что дель Ла-Гуарди включит в обвинение этот сравнительно мягкий пункт. Выпадали даже особо безоблачные дни, когда я представлял, будто обвинение состоит только из этого пункта. Прокурор мог поступить так из тактических соображений: пойти на компромисс с присяжными заседателями, которые видели недоказуемость некоторых фактов. Надежды не оправдались. Дель Ла-Гуарди выдал мне по полной программе.
– Я в последнее время много разговаривал с Нико, – сказал мне Сэнди. – Он хорошо отзывается о вас с Барбарой. Рассказывал, как вы вместе работали, как ты составлял за него заключения, как он вместе с женой проводил вечера с тобой и Барбарой. Мне кажется, он был искренен и, главное, мирно настроен. Что до Мольто – тот фанатик, в любом подследственном видит личного врага. Нико – другое дело. Он глубоко переживает случившееся и считает, что вопрос надо решать по справедливости. У него нет желания губить твою карьеру только потому, что ты был неосторожен. Если т