– Зови боярина, – приказала она девушке, и та открыла перед князем двери.
– Добро пожаловать, – приветствовала Пронского боярыня, кланяясь ему в пояс. – Что давно вдовы бедной не навещал?
Пронский был сумрачен; бросив шапку на стол и чуть кивнув Хитрово, он, нахмурясь, посмотрел на сенную девушку, робко стоявшую у притолоки, и резко, точно хозяин, спросил ее:
– Ты что здесь торчишь?
Девушка пугливо взглянула на боярыню и не тронулась с места.
– Евпраксия, ступай себе; принеси-ка нам медку… Боярину, чай, с дороги неможется, – холодно приказала боярыня.
Когда девушка скрылась за порогом, Пронский порывисто обнял Елену Дмитриевну и поцеловал в губы, но она грубо оттолкнула его.
– Не хозяин ты мой, чтобы так облапить.
– Что-то больно красива ты сегодня, – ответил Пронский, не замечая ее тона и любуясь ею. – Сарафан красный идет, что ли, уж и не разберу, право.
– Давно красы моей не примечал! – с невольной злостью в голосе возразила боярыня.
– Дел много было в это время, – ответил Пронский и, сев, провел рукой по волосам.
Елена Дмитриевна пристально взглянула на него, потом, всплеснув руками, вскрикнула:
– Куда бороду дел?
– Снял.
– Иль ты разум потерял? Ведь стричься боярам строго заказано; не знаешь разве царского указа: «Брады же иде-же не стричь»? Али боярства лишиться захотел?
Пронский пристально посмотрел на боярыню.
– А ты много по царскому указу действуешь? Вон кику скинула, простоволосая кажешься мужчине. Это по указу?
– Князь, я о тебе печалуюсь, – немного смутившись, ответила боярыня, – а по мне, пусть тебя царь наказует. Я ж чужим мужчинам не кажусь без кики.
– Ты вступишься за меня, – беспечно ответил князь. – А что, каков я без бороды?
Боярыня замялась. Худощавое бледное лицо князя без бороды стало еще тоньше и бледнее; холодные серые глаза еще резче выдавались на нем.
– Чего ж ты остригся? – повторила боярыня.
– Все иноземцы так ходят, – уклончиво ответил князь. – А ты скажи лучше, каков я?
Елена Дмитриевна рассмеялась:
– Смекнула я, чего ради ты остригся. Знать, иноземке какой понравиться затеял?
Пронский промолчал.
– А хочешь, скажу – кому? – пошутила Хитрово.
– А скажи! – пожал плечами князь.
– Царевне грузинской! – ответила Елена Дмитриевна и перестала смеяться. – Скажи, что нет?
– Несуразное говоришь, – отвернувшись, произнес Пронский, но его пальцы, барабанившие по столу, нервно вздрагивали.
– Давно я заприметила, что зазнобой пала краса царевны тебе на сердце. Но не думала я, что дерзость свою ты прострешь на любовь к царевне.
– Что ж, нешто худородный я какой? – глухо возразил Пронский. – А разве ты сама, боярыня, не дерзнула поднять глаза на…
– Замолчи! – сказала Хитрово, вся вспыхнув и встав со скамьи. – И ты можешь вторить судаченью да пересудам теремным? Стыдно, князь, сплетнями бабьими заниматься!.. Всем известно, что я – друг государыни-царицы и батюшки-царя, – внушительно закончила она.
– И я хочу быть другом царевны, – усмехнувшись, ответил князь.
Боярыня с изумлением глянула на него.
– О том мне смеешь говорить? – гневно спросила она.
– С тобой о том и совет держать пришел, – возразил Пронский, продолжая усмехаться.
– Я не потатчица таким делам, – гордо ответила боярыня и начала ходить по комнате.
В ней заговорила женщина. Она сама уже не любила князя и, может быть, еще вчера думала, как бы с ним разойтись тихо, без ссоры; но теперь, когда он ей в лицо говорил, что любит другую, что оставляет ее без сожаления, все женское самолюбие поднялось в ней; упорство отъявленной кокетки потребовало, чтобы поклонник был вечно пригвожден к ее триумфальной колеснице, и жадность собственницы заклокотала в душе. Ревность к сопернице заползла в сердце коварной змеей. Она забыла все свои добрые намерения относительно несчастной польской княжны, забыла даже князя Леона и вся была полна только мыслью вернуть к себе этого холодного, бессердечного мужчину, заставить эти стальные глаза загореться огнем желаний, увидеть этого гордеца у своих ног порабощенным.
И казалось, эти мысли были написаны на ее выразительном лице; по крайней мере, князь отлично понял ее волнение. Самодовольная улыбка тронула его губы, и он произнес:
– Ну а что же князь Леон, этот маленький грузин, часто бывает у тебя, боярыня? Впрочем, не отвечай, я вижу его гусли… Учит, стало, тебя играть на них?
– Не отвиливай, князь! Начал говорить о царевне – доканчивай! – вся раскрасневшись, проговорила Елена Дмитриевна, нервно обмахиваясь кружевным платочком.
Пронский встал и, схватив боярыню в свои сильные объятия, покрыл ее лицо поцелуями. Он умел, когда хотел, придать себе влюбленное выражение. Его холодные серые глаза вспыхивали непритворным чувством, губы шептали нежные слова, и объятия становились горячее.
На этот раз Хитрово не отталкивала его, а, обняв своими красивыми руками его шею, приникла русой головкой к его могучей груди.
– Милый мой, любый мой! – чуть шептали ее губы. – Любишь меня? Одну меня?
– Одну тебя, – ответил Пронский – в эту минуту искренне, так как близость молодой женщины невольно заразила его. – Уедем отсюда, бросим все, все! – крепче прижимая ее стан, шептал он, целуя ее полузакрытые глаза.
Ни он, ни она не слыхали оклика и стука в дверь, не слыхали, как эта дверь отворилась и тотчас затворилась.
Первою очнулась боярыня. Довольная своей победой, она вспомнила и польскую княжну, и князя Леона, и царевну грузинскую. Она тихо выскользнула из объятий князя Бориса и стала поправлять волосы перед зеркалом.
– Ишь, растрепал! – через плечо улыбнулась она ему.
– Чародейка! – проговорил он.
– А что? – продолжала она улыбаться. – И впрямь ведь я зачарована! Бабке моей цыганка сказывала, что до третьего ее колена все девушки или женщины в роду всегда любимы будут.
Но князь Пронский уже не слушал ее. Он ходил, глубоко задумавшись, и чары ее красоты и молодости постепенно таяли. Он вспомнил, зачем пришел, вспомнил обаятельные черты грузинской царевны, и ему стало стыдно за свой поступок, за свою измену.
«Но она издевается надо мной, разве я могу отказаться от женской красы и ласки?» – злобно думал он и, обернувшись к боярыне, громко произнес:
– Я к тебе шел, чтобы известить о свадьбе дочери!
– Ты дочь сосватал?
– Да, давно. Да прихворнула, и свадьбу отложили на Красную горку.
– А жених кто?
– Черкасский, князь Григорий Сенкулеевич.
– Ты свою дочь за этого зверя выдаешь?
– Мало ль что в народе бают? Какой он зверь… Так… Строг маленько с людьми…
– В отцы, а то и в деды он ей годится… Что ты затеял, князь?
– Так надо мне, Елена!
– Попугать жену? Эк тебе приспичило холостяком стать.
– Опостылела она мне очень!
– Да ведь не первый год женаты! – проговорила боярыня, подозрительно поглядывая на своего друга.
– Да ты что, за нее вступиться хочешь?
– Знамо дело, жалко.
– Ишь, жалостливая какая стала! – насмешливо произнес князь. – Небось, когда свой муж-то старый опостылел хуже скуки, жалость-то бог весть куда попрятала!
– Не тебе бы, Борис Алексеевич, попреки делать да не мне бы слушать! – многозначительно возразила боярыня.
– Ты на что мечешь, Елена? – хмурясь, спросил князь.
– Ох, князь, глаз-то мне не отводи…
– Что правда, то правда, ворон ворона видит издалека. Ну, стало быть, мы и должны пособлять друг другу. И, кабы ты хотела, мы с тобой таких делов понаделали бы…
– Примерно каких это? – насмешливо спросила боярыня.
– Что зря языком звонить? Хотя и с умом, а все-таки баба.
Слова князя задели Хитрово за живое, и она уже хотела прямо заговорить с ним о полячке. Но он не дал ей раскрыть рот и сам, будто к слову пришлось, равнодушно проговорил:
– Кабы ты в самом деле мне близким человеком была, ты меня давно от жены постылой вызволила бы! Эдак бы по царскому указу да в монастырь ее.
– За какие такие провинности?
– Мало ли что! Можно придумать…
– Неправду? Ну, это не след. Да и зачем царя вмешивать? Справься сам… Вон как Евсей Верещагин жену избил смертным боем до крови, а по ранам солью натер.
Пронский, вспыхнув, отвернулся.
Боярыня поняла его смущение и внутренне содрогнулась. Неужели он был до того жесток, что подверг свою жену подобной же пытке? Но почему же княгиня Анастасия Петровна не жаловалась родным, которых у нее было немало и даже в большой чести у царя, как, например, ее свояк, Михаил Федорович Ртищев?
Эти вопросы вертелись у боярыни на языке, но она не сказала ничего, а предложила князю поступить так же, как поступил один именитый боярин, желавший избавиться от жены менее кровавым образом, чем было принято в те суровые времена.
– Постриги княгиню в пустой избе, без родственников и записи, а потом отошли куда-нибудь! – посоветовала она, сознавая, что лучшая доля княгини все же пострижение.
– Опасливо: могут выдать, а тогда батоги и Сибирь, осрамят на всю Русь. Ведь дочь… души в матери не чает. Нет, лучше, как согласие на посестрию, ничего нет.
Посестрией называлась постригшаяся в монахини жена при живом муже; муж – побратимом. Но достигалось это побратимство и посестрие нелегко. Часто муж добивался согласия от жены на это новое родство тяжкими побоями, угрозами и разными мучениями.
– А княгиня не хочет? – спросила Елена Дмитриевна.
– Как корова уперлась, и ни с места.
– Что, ей так люба жизнь в миру?
– Дочь, вишь, жаль.
– Так постриги их вместе.
– Думал было, говорил, и на это не согласна.
– Так оставь ее, пусть живет. Не мешает она, чай, твоей гульбе?
– Нельзя этого, – упрямо ответил князь. – Так ты помочь в этом деле не можешь?
Елена Дмитриевна отрицательно покачала головой.
Собеседники замолчали. Боярыня взглянула на часы. Уже давно было время прийти князю Джавахову. Солнце стало уже садиться, наступали ранние сумерки.