– Огня бы зажечь, – проговорила Елена Дмитриевна и крикнула девушку.
– Я скоро уйду; погоди огонь зажигать, – предложил князь.
В это время вошла Евпраксия с подносом и медом в серебряной чарке и с поклоном поставила перед князем.
– Анна уже вернулась? – спросила боярыня.
– Давно! – ответила Евпраксия и на вопросительный взгляд боярыни смущенно потупилась.
Хитрово тревожно окинула девушку взглядом и выслала из комнаты, приказав прислать Анну.
Пронский выпил мед и обратился к боярыне:
– Стало быть, в одном мне отказали? Ну, бог с тобой! А на свадьбу не откажешь прийти?
– Вот это с радостью. И подарок невесте ценный припасу, и жену твою повидаю с охотою.
Пронский незаметно прикусил губу.
– Ну, вот теперь еще одна просьба. Царя с царицею ко мне на свадьбу сговори да царевну… Елене Леонтьевне с государем дай свидеться, – проговорил он и облегченно вздохнул, точно тяжесть упала с его плеч.
– За первое даю слово, а… за царевну с чего так хлопочешь?
– Елена, ведомо ведь тебе, что ты одна мне на свете люба, – с убедительностью произнес Пронский, – в чем же ты сомневаешься?
– Почему хлопочешь-то о царевне? – повторила боярыня.
– Тут дело не любовное, а важное государское, – начал Пронский, сев рядом с боярыней и понизив голос. – Хочу привести я царство Грузинское, а потом и другие по ту сторону Иверских гор царства маленькие в вековечное подданство государю-батюшке. Приехала теперь царевна Елена Леонтьевна сюда на Москву помощи просить для свекра, царя Теймураза, а я смекаю так, что дело можно оборудовать в другую сторону. Внучек Теймураза здесь с нею, она и он могут свое царство русскому царю и вовсе отдать. Теймураз стар уже, сын его, муж Елены Леонтьевны, находится в Персии в аманатах; может, его уже и в живых нет; она пока за сына править страной может, а соправителя ей назначит наш государь Алексей Михайлович.
– И соправитель этот – ты? – сразу разгадала боярыня замысловатый план князя и весело рассмеялась. – Не бывать этому николи! – встала со скамьи разгневанная Елена Дмитриевна.
– А почему бы не бывать этому? Чем я не правитель такой маленькой страны? – вставая в свою очередь, насмешливо спросил Пронский.
– А потому, что я этого не хочу. Хотя мне царевна грузинская не люба, но царства лишать ее я не хочу. Но ты лжешь все; ты вовсе не хочешь отдать это маленькое царство царю Алексею. Ты хочешь только с помощью наших отогнать персов, а потом убьешь Теймураза и его сына и женишься на вдове! О, я разгадала тебя, будущий царь грузинский! Но этому не бывать. Я все расскажу царю, и тебя поведут на дыбу!
– А на дыбе я скажу, что ты отравила мужа!
– Чем ты докажешь, что я отравила? – бледнея, проговорила боярыня.
– Докажу. Отраву тебе дала колдунья Марфа, а Марфа мне послушна и все мне сделает, что для меня нужно.
Елена Дмитриевна как сраженная упала на скамью. Мысли ее путались, и вся она трепетала перед этим ужасным человеком. Ей уже чудились пытки и мучения, которые ей придется претерпеть на дыбе; дрожь пробежала по всему телу, и она с глухим стоном закрыла лицо.
Пронский молча стоял у окна, и сквозь наступавшие сумерки едва можно было различить его лицо. Он ждал, когда боярыня, достаточно настрадавшись от страха, придет к нему и станет молить его о пощаде и прощении. Он любил женщин, но вместе с тем и презирал их. Ему казалось, что он отлично читает в их сердцах; он думал, что окончательно уничтожил Елену, и уже торжествовал победу.
Между тем Хитрово в это время приходила в себя и, взглянув на него сквозь пальцы, внутренне усмехнулась, хотя ей было теперь вовсе не до смеха.
Ей пришла было на ум польская княжна, но она умолчала о ней, благоразумно сообразив, что это единственный козырь в ее руках против Пронского; однако с этим козырем надо обращаться осторожно, а то князь как раз спрячет его; поэтому она решила употребить хитрость. Нужно прежде всего притвориться испуганной и согласной действовать по его воле, затем при помощи Леона освободить Ванду, потом избавиться от ворожеи Марфушки и уже после всего этого действовать против этого ужасного человека.
Приняв такое решение, Елена Дмитриевна горько разрыдалась; ей трудно было сделать это, потому что ее гордой натуре нелегко было, хотя бы и временно, сознаться в своем бессилии, признать над собой чью-нибудь власть.
Услыхав ее рыдания, Пронский обернулся. Он уже пришел к тому убеждению, что худой мир лучше доброй ссоры, и потому, видя слезы раскаяния у боярыни, сам подошел к ней.
– Ну, полно, Елена, будет нам ссориться! Показали друг другу когти, и будет! Давай руку! Вот так! А теперь прощай, поздно уже! – И он, обняв боярыню, поцеловал ее в щеку.
Ни тот ни другой не могли, к счастью, видеть выражение своих лиц, а то каждый понял бы, какая готовится ему злая участь.
– А царю все-таки шепни о царевне-то, – проговорил князь, нахлобучивая шапку. – Прощенья прошу! – И, кивнув еще раз, он вышел, вполне убежденный, что поработил боярыню.
XVIIПреступление боярыни Хитрово
Между тем Елена Дмитриевна яростно забегала по комнате, посылая вслед ушедшему неистовые проклятия и угрозы!
– Мне грозить дыбой? Меня пугать ямой? Мне, любимице царевой, страшиться позорной смерти? Погоди же, голубчик! Попомнишь ты, как вспоминать Елене Дмитриевне ее старого боярина. Ты скользок да увертлив, но и на тебя найдется проруха! Жаден ты до смерти, не знаю, что больше любишь: баб или деньги!
Елена Дмитриевна стала со всех сторон обсуждать, как бы ей лучше захватить в свои руки Пронского, как бы ниже склонить его буйную голову к своим ногам, как бы более унизить его гордость.
Чаще всего она останавливалась на освобождении польской княжны – это большая улика против князя; потом надо помочь молодой княжне Пронской уйти от Черкасского – это разозлит Бориса Алексеевича, а главное, ей самой надо было оградить себя от него, и это можно было сделать, только уничтожив единственного свидетеля ее преступления, ворожею Марфушку.
Это было легче всего, потому что волшебство и ворожба жестоко преследовались уже в царствование Михаила Федоровича, а в особенности при Алексее Михайловиче. Елене Дмитриевне было известно, что еще при Михаиле Федоровиче на стольника Илью Даниловича Милославского, будущего царского тестя, сделали навет подметным письмом, в котором его укоряли, что он хранит будто бы волшебный перстень знаменитого дьяка Грамотина. Милославского долго держали под надзором и пересматривали все его пожитки. Менее счастливо отделался родственник царя Алексея, боярин Семен Стрешнев, обвиненный в волшебстве: он был лишен боярства и сослан в Вологду. Так сурово наказывалось волшебство, совершаемое высшим сословием; простой же народ просто сжигали или топили в Москве-реке.
Но, обвиняя ворожею Марфушку в чародействе и в знакомстве с нечистой силой, боярыня Елена Дмитриевна могла легко и сама попасться. Врагов у нее при дворе и в народе было немало: все ждали только первой возможности напасть на всемогущую боярыню. Поэтому ей надо было бы действовать очень осторожно, чтобы ее имя при казни ворожеи вовсе не было упомянуто, а то враги сейчас же воспользовались бы этим и начали бы доискиваться истины.
Ее уже теперь волновало, каким образом Марфушка узнала ее имя и зачем передала о том Пронскому.
Ей вспомнился холодный осенний вечер, когда нянюшка Марковна тихонько вывела ее из терема, в то время как все уже в доме спали, и повела по темным улицам Москвы. Шли они долго; боярыня много раз хотела вернуться, вся трепеща и вздрагивая от пронизывающего ветра и тревожившего ее страха. Но слова нянюшки, напоминавшие о недавних побоях и издевательствах мужа, подбадривали ее, и она шла, спотыкаясь на каждом шагу.
Но вот на самом краю города, далеко от Кремля, в сторонке, показалась маленькая избушка, сильно покривившаяся и почерневшая, с одним слюдовым окном. Елена и нянюшка вошли в нее, согнувшись под притолокой.
– Прикрой личико платочком, да поплотнее! – шепнула Марковна, и Елена послушно исполнила это.
В избе, у печки, сидела еще не старая женщина в ситцевом сарафане, вязаной душегрейке и платке на голове, из-под которого выбивались черные пряди волос. Она варила что-то в котелке, стоявшем на горячих угольях. При входе гостей она подняла голову, и Елена увидела темные, проницательные глаза ворожеи, устремленные прямо на нее.
– Ну вот, Марфуша, привела я ее… Дай нам сушенки, что обещала, – заискивающе проговорила Марковна.
– Открой лицо, – повелительно приказала ворожея.
Но Елена не шевельнулась; только ее голубые большие глаза пугливо глядели на ворожею в отверстие платка.
– Боишься? – презрительно произнесла Марфуша. – Эх вы! Блудливы, как кошки, а трусливы, как зайцы!
– Пойдем, няня! – дрогнув от оскорбления, шепнула Елена Марковне и потянула ее за шугай.
– Не гордись, – шепотом ответила няня и прибавила вслух: – Привередница ты, Марфуша! На что это тебе лицо бояр… – Марковна точно поперхнулась.
– Не надо, не открывай, – пожав плечами, сказала Марфуша и что-то пробормотала еще себе под нос.
– Мы тебе вона сколько червонцев принесли! – продолжала уговаривать ее Марковна, показывая мешочек с туго набитыми золотыми. – Давай, что ли, снадобье! Ведь готово?
– Готово давно! – И ворожея достала с полки склянку со светлой, почти прозрачной жидкостью. – Дашь… кому там занадобится, два раза в холодном медку… и конец!
Она протянула одну руку со склянкой, а другой взяла деньги. То же сделала и Марковна.
Елена Дмитриевна стояла ни жива ни мертва и хотела только поскорее уйти из этой душной, низенькой избенки.
– Прощай, боярыня! – проговорила ворожея, сделав ударение на последнем слове, и, посмотрев прямо в глаза Елене, странно усмехнулась. – Вспомни когда-либо колдунью Марфушку…
Но Елена не дослушала и кинулась вон из избы; следом за нею заковыляла и Марковна. Боярыне с перепуга даже послышался адский смех, разнесшийся вдруг по пустынным улицам. Она глухо вскрикнула и припала к плечу нянюшки.