– Зачем тебе это? – удивилась Елена Дмитриевна.
– Ты любишь князя Леона?
Теперь они уже говорили как две женщины, поверявшие друг другу свои женские тайны. Елена Дмитриевна не удивилась, что простая цыганка задает ей такой вопрос, как не удивилась тому, что она знает имя Леона, забыв, что сама минуту тому назад проговорилась ей. Хитрово только вся вспыхнула, когда не задумываясь порывисто ответила:
– Больше жизни!
– Вот так и я любила князя Пронского! – спокойно ответила цыганка, и только ее глаза сверкнули злобным огнем. – И он меня! Не знаю только, боярыня, кого из нас он горячей ласкал, кого крепче любил: тебя или меня? Да теперь-то он ни тебя, ни меня не любит. Так что уж говорить? А мне знать все же охота, на какую такую красу променял он тебя? Скажешь – узнаю, кто твоя разлучница, и корешок дам. Не скажешь – не прогневайся, ничего от меня не получишь, ничего не выведаешь.
– Ах, да что мне твой Пронский! Постыл он мне и страшен!.. – возразила боярыня. – А любит он царевну грузинскую! Хочет жениться на ней да страной ее править.
– Эка, что выдумал! Ну а царевна?
– Не знаю, мыслей царевны не ведаю, не по душе пришлись мы с нею одна другой.
– Ну, прощай, боярыня; все узнаю и все тебе скажу, – кланяясь, проговорила цыганка.
Обе женщины расстались, искусно затаив обоюдную вражду и нисколько не поверив друг другу.
XОткрытые тайны
На востоке уже занималась заря. Огненный шар солнца медленно подымался из-за горизонта; утренний ветерок ласково проносился по садовым деревьям, словно пробуждая сонные листочки от сладкой ночной дремы. В кустах затормошились голосистые малиновки и пеночки, весело выпорхнули и закружились в воздухе, перелетая с куста на куст. Они словно поверяли друг другу тайны минувшей ночи и радовались прелести чудного весеннего утра.
У тына большого сада под цветущей яблоней стояла девушка в простом светлом летнике и кисейной рубашке, с накинутым на голову вязаным платком. Длинная коса вилась по ее спине, большие лучистые глаза горели, как звезды на вечернем небе, на ее бледном, худеньком личике, а взоры с грустью покоились на собеседнике, который стоял по другую сторону тына.
– Иди, мой сокол, уже солнце встало… Чу! Малиновки запели, слышишь? Или то свиристель стрекочет в кустах? – тихим, надтреснутым голосом сказала девушка. – Ведь всю ночку провели мы с тобою…
– Голубка моя, устала ты! – нежно ответил юноша, лаская ее маленькую, худенькую руку.
– С тобой-то беседовавши устала, светик мой ясный? Что ты!.. Всю жизнь стояла бы, в очи твои ясные глядючи.
– Олюшка моя, раина моя стройная! Опять день целый не видеть тебя, не слышать твоего ласкового голоса! Как проживу я день-то, твоих печальных глазок не видя?
– Ой, Левонушка, сокол мой ясный, не трави ты души моей, сердца моего не разрывай на части… Нудно мне, и без того нудно! – простонала девушка, и слезы посыпались из ее глаз. – Давно бы я в Москву-реку бросилась, если бы не ты, жизнь моя, радость моя ненаглядная!
Леон Вахтангович приник к лицу девушки и поцелуями старался осушить ее слезы.
Джавахов и княжна Пронская уже давно стали встречать зарю у тына большого сада, окружавшего дом Пронских. Леон несколько раз видел из окна печальный образ бледной девушки; потом встречал ее в церкви, на улице, в сопровождении строгой и сварливой мамушки, и так привык к этим встречам, так привязался и полюбил бледное лицо княжны, что болел за нее душой и страдал ее страданиями. Потом он узнал, что она дочь князя Пронского, просватанная за старика Черкасского, что она идет за князя по принуждению отца, и тогда она стала ему вдруг еще ближе, еще дороже.
Княжна Ольга тоже заметила красивого юношу, всегда следовавшего за нею на почтительном расстоянии и жадно ловившего ее взоры при каждой малейшей возможности.
Молодые люди скоро поняли друг друга. Их глаза безмолвно выражали все то, что волновало их сердца, и немного нужно было времени, чтобы эти сердца забились взаимной любовью. От взглядов перешли к отрывочным разговорам украдкой, а потом и к тайным встречам.
Боярышне было трудно избежать недреманного ока своей мамушки, которая буквально глаз с нее не спускала. Но княжна любила искренне, горячо и, конечно, провела мамушку. Как только в воздухе запахло весной, как только ночи стали теплее, княжна Ольга, накинув на головку платок, выбегала, когда в доме все затихало, к заветному тыну в самой отдаленной и запущенной части сада и там до зари ворковала с тем, кому отдала навек свое девичье, не тронутое еще любовью сердце.
Леон давно и думать забыл о том времени, когда его чуть было не опутали лживые да коварные женские сети. Он перестал бывать у боярыни Хитрово и тяготился, когда она звала его, видимо радуясь даже его насильственному присутствию. Лучистые глаза и бледное личико девушки заполонили его окончательно; он только одну думушку и думал: как бы освободить свою Олюшку от ненавистного ей брака со старым Черкасским и самому жениться на ней.
– Скажу я все царевне, – проговорил Леон, когда девушка затихла под его поцелуями. – Может, и поможет нам.
– Ты говорил, слаба она, не вольна ни в чем… Какая же помощница?
– Так-то так, а попытать надо. Сказывали, что она скоро царю показываться будет. Боярыня Хитрово просила… Что ты, моя любушка, что всколыхнулась так?
– Что-то не люблю я боярыни твоей, – смутившись, ответила девушка.
– Разве слыхала что? – спросил, вспыхнув, Леон.
– Ничего не слыхала, а сама смекнула. Ты… всегда полымем загоришься, как только о ней вспомянешь… И еще… Намедни она была у нас, завела беседу с батюшкой; батюшка твою царевну помянул, потом усмехнулся и твое имя назвал. Боярыня вся румянцем зарделась, очи у нее заблестели, и сердито так глянула она на меня. Батюшка меня выслал из покоя. За дверями слышала я уже батюшкины речи: «Аль грузинский князек красы твоей не учуял?» И засмеялся батюшка, нехорошо таково засмеялся.
– Ну а ты? – нетерпеливо теребя свой черный ус, спросил ее Леон.
– Я убежала к себе в горенку, заплакала, а потом встала пред образами и стала за тебя Богу молиться.
– Молиться за меня? Зачем же? – удивился князь.
– Ты, видно, боярыни Хитрово не знаешь, – грустно улыбнулась Ольга. – Лютая ведь она! Если любила тебя – вовек тебе не простит издевки над нею.
– Да разве я ведал о ее любви? – рассердился князь.
– Не ведал, милый? Правду говоришь? – прильнула девушка к его лицу холодной щекой и пытливо глянула ему в глаза.
– Богом клянусь, не ведал! Правда, было время… красота ее опутала было меня, но устоял я перед этим искушением. Ангел Божий раз предстал глазам моим: в окне увидел я чистую деву…
– Молчи, молчи, ненаглядный мой! – закрывая ладонью ему рот, зашептала девушка, улыбаясь счастливой улыбкой.
– И с той поры забыл я ее, эту вашу боярыню! Души моей уже не смущает ее образ лукавый, и не страшна она мне! Вот только тебя бы мне украсть отсюда… Ну, когда же ты царю предстанешь? Помнишь, говорила мне, что царь…
– Пришел приказ от царя мне к нему явиться, да батюшка, видно, задарил кого-либо, не шлют за мною.
– А свадьба когда же?
– Ждут, видно, как царь на богомолье уедет, и… и… – голос девушки оборвался. – Не пойду я с постылым под венец! Руки на себя наложу, а за него, старого, не пойду!
– Постой, не тоскуй! – прошептал князь Леон. – Я кое-что придумал. Говорят, боярин Ртищев – хорошей души человек; я пойду к нему и защиты для тебя попрошу.
– Пустое, милый!.. – печально произнесла княжна. – Над моей головушкой только батюшка во всем волен.
– Ну, выкраду я тебя, – пылко вскрикнул юноша.
Девушка печально покачала головой:
– Не безымянная я какая, чтобы на такое дело пойти; рода своего не осрамлю на веки веков, матушки своей любимой под беду не подведу! Измыкает свой гнев на ней отец-то, а она и так… страстотерпица!
– Так хорошо же, сам я сведаюсь с твоим злодеем! У меня с ним к тому и счеты еще не прикончены. Кинжала моего он до сей поры не отдает, посланному моему ответил, что кинжал отдаст, когда «брюхо мне вспорет!».
У Ольги вырвался слабый стон; она закрыла лицо руками, и ее ноги стали подгибаться.
Однако Леон сильной рукой поддержал девушку:
– Не пугайся, Олюшка моя: не дождаться князю этой радости. Вот явлюсь я к нему и тебя и кинжал от него потребую. В честном бою и порешим, кому из нас владеть тобой.
– Ой, Левонушка, убьет он тебя – я не жилица на этом свете! В омут головой, да и все тут!
– Полно, Олюшка, не осилить ему меня! Хотя и грузен и свиреп князь, да я моложе и куда ловче его.
– Нет, не ходи к нему, погоди еще денек, может, меня к царю позовут. Пойду уж я… попрошу боярыню Хитрово – она замолвит за меня словечко. Ведь не ведает она, что люб ты мне?
– Хорошо, поди проси, а я тем временем все-таки побываю у Ртищева.
– Ну, прощай, радость моя, сокол мой ясный! Закалякались мы с тобой, неравно кто спохватится! Прощай же!
Молодые люди нежно посмотрели друг другу в глаза, но поцеловаться при ярком свете солнца застыдились, и только Леон крепко сжал холодную руку девушки.
– Придешь ужо? – спросил он ее шепотом.
– Приду! – шепнула Ольга и скользнула в густую чащу парка, где скоро исчезла из глаз пристально следившего за нею князя.
Он поправил свою папаху, глубоко вздохнул и зашагал по направлению к Кремлю.
Как только фигура грузина скрылась вдали, из-за угла вышла закутанная в платок женщина и, посмотрев в глубину сада, покачала головой.
«Вот оно что! Наш-то князинька услаждается с княжной-недотрогой… в жениха и невесту дети играют… А боярышня-то вот по ком изнывает! Вот, значит, и пригодилась старая Архиповна! Сослужу службу, незачем и гадалок-то пытать: все выложу как на ладошке. Увидит сокол мой, что я денно и нощно о нем помышляю – опять Архиповну к себе и приблизит. А девушка-то? Ну, да пусть другого кого ищет. Сем-ка я пойду да в