Царь улыбнулся, после чего обратился к Леону:
– А тебя, молодец, тоже на сей раз прощу, ради великой нашей радости. Ведь мирволить убийству негоже! Ну а теперь ступайте оба с миром и выпейте по чарке фряжского вина, и да будет все забыто!
Черкасский повернулся было, чтобы идти к столу, но Леон не двинулся с места и обратился к царю:
– Государь, ведь я сам открылся, что ранил князя, а мог бы этого и не делать. Но сделал это я потому, что считал бесчестным скрываться. Я ходил к князю, просил его отдать мой кинжал, который завещан мне моим дедом; честным боем предлагал я князю рассудить нашу обиду… а он меня, как пса, выгнал из дома. Государь, прикажи вернуть мой кинжал, а там хоть казни меня, если считаешь мою вину столь великой.
Алексей Михайлович с изумлением посмотрел на юношу.
– Что за кинжал такой особый? – спросил он.
– Он никогда из нашего рода не выходил, вот он чем примечателен, – гордо возразил Леон. – Его Баграт, царь грузинский, из Палестины принес, когда пришел в Грузию проповедовать новую веру тотчас после Вознесения Христова, которое он сам видел; и этот кинжал Баграт, придя в Грузию, отдал нам. С тех пор переходит он из рода в род.
– Покажи-ка сюда! – заинтересовался царь.
– Прикажи Черкасскому! – ответил Леон.
Григорий Сенкулеевич сидел уже с несколькими боярами и усиленно тянул вино из золотой чарки. Когда у него потребовали по приказанию царя кинжал, он с сердцем выхватил его из-за пояса и кинул на стол.
– А, да пропадай он пропадом, анафема! Покоя из-за него нет! – прорычал он и, стукнув чаркой по столу, залпом выпил вино. – Что, нет у меня такого меча-кладенца, что ли? Почище и подороже еще есть!
Кинжал подали царю, и он стал с любопытством разглядывать действительно ценный и редкий кинжал, на котором изумруды, сапфиры и бриллианты переливались разноцветными огнями.
– Чай, дорог он? – спросил царь Ртищева, известного ценителя и знатока дорогих иноземных вещей.
Федор Михайлович взял кинжал в руки и, внимательно рассмотрев, ответил, возвращая его царю:
– Два княжества, Казанское и Астраханское, в былые времена отдали бы за него. А кабы наверное знать, что он из Палестины, то и больше можно было бы дать.
Все головы повернулись в сторону дорогого кинжала, и все глаза засверкали вдруг алчностью. Но сильнее всех загорелись глаза царского тестя Милославского. На него эти слова произвели такое действие, что он даже зажмурился.
Царь, полюбовавшись вещицей, отдал ее Леону:
– На, молодец, владей своим сокровищем! И мой тебе совет: не носи ты его за поясом, а спрячь подальше в сундук… Ну, бояре любезные, гости дорогие! – продолжал царь. – Пир мой что-то невесел? Немчин на органе не играет, трубы не трубят и сурны не слышно! Эй, кто там? Позвать скорей немчина да трубачей! Да вина подливай гостям! – приказал он кравчим.
– Без тебя, надежа-государь, не пьется! – раздался звонкий молодой голос Голицына. – За новорожденную царевну Софью Алексеевну, много лет ей… царствовать!
– Эка хватил! Ведь не царевич она, чтобы ей царствовать, а всего девчонка! – пошутил царь.
– Все едино! Может, за царя какого замуж выйдет. Много лет ей здравствовать! – поправился Голицын.
– Ты что заместо глашатая вылез? – заорал Ромодановский.
– Ничего, надежа-государь простит! – зашумел Голицын. – Да и чем я не глашатай?
«Молод больно!», «Молоко на губах не обсохло!», «Голос слаб!» – раздавалось со всех сторон.
– Надежа-государь, не обесславь, за новорожденную дозволь многолетие! – не унимался Голицын.
– Ну, пусть его! – махнул рукой Алексей Михайлович. – Вишь, ему моя дочурка по душе пришлась, – засмеялся царь. – Ну, подожди годков пятнадцать, а там и поженим, будешь моим зятем!
Все кругом засмеялись царевой шутке, и никому не пришло, конечно, в голову, что эти слова были почти пророчеством. Если Голицын много лет спустя и не стал настоящим зятем царя Алексея Михайловича, то стал очень близким человеком для его дочери и его государства.
– Что же, государь! – попросил Голицын. – Дозволь многолетие!
– Ин будь по-твоему, валяй! – разрешил царь.
Тогда Голицын вышел на середину комнаты с полной чаркой вина в руках; осушив ее до дна, он произнес громким голосом полный титул новорожденной царевны. Остальные подхватили многолетие и осушили все чаши до дна.
– Добро, спасибо, князь; спасибо, друга! – ласково улыбаясь, проговорил царь. – Спасибо на добром слове!
Царь Алексей Михайлович в такие дни веселых торжеств тоже не любил отставать от других и выпивал изрядное количество вина и браги. Его ласковые глаза понемногу стали терять свое обычное приветливое, всегда несколько смущенное выражение и становились тусклыми; на губах заблуждала хмельная улыбка; но его голос был все так же тих, когда он обращался с шутками к своим ближним боярам.
Пир был в самом разгаре, когда князь Джавахов подошел к Пронскому, сидевшему недалеко от царя, и попросил его на минутку отойти в сторону, так как у него к нему было дело.
– Какое такое дело? – с неудовольствием спросил Пронский, но, взглянув на грузина, вспомнил, что, может быть, тот принес ему весть от царевны Елены Леонтьевны, а потому, вставая со скамьи, проговорил: – Пойдем, что ли!
Они отошли немного в сторону, и Леон, слегка путаясь от смущения, стал объяснять князю, что любит его дочь, княжну Ольгу, что она тоже любит его и что они просят разрешения обвенчаться.
Пронский насупился и мрачно уставил на юношу свои холодные серые глаза. Когда же Леон кончил и стал ждать ответа, князь громко рассмеялся:
– Вот как! Губа-то у тебя не дура: ишь ведь какую кралю высмотрел! Дочь князя Пронского, внучка Репниных, невеста Черкасского, чем не пара… захудалому горному князьку…
– Князь! – гордо возразил Леон. – Я тебе прощаю эти слова, потому что ты отец девушки, которую я люблю…
– Нужно мне твое прощение! – надменно возразил Пронский. – А моей дочери тебе не видать как своих ушей.
– За что же, за что, князь, ты хочешь убить нас?
– Она невеста, уже чуть не повенчанная, потому что обручилась с Черкасским.
– Насилием обручили ее! – крикнул Леон.
Пронский сверкнул на него глазами.
– Не твое это дело! – скрипнув зубами, прошептал он и повернулся к Леону спиной.
– Это твое последнее слово? Смотри, потом не раскайся!
– Ты еще грозить?! – презрительно усмехнулся Борис Алексеевич и, не взглянув на грузина, отошел к столу.
Леон судорожно схватился за рукоятку кинжала, но вдруг почувствовал на своем плече чью-то руку и быстро обернулся. Возле него стоял боярин Милославский.
– Что, князь, от ворот поворот получил? – Он рассмеялся мелким, дробненьким смешком. – Эка хватил! Засватал дочку князя Пронского!..
– Чем же я хуже вашего князя Черкасского, этого старого развратника и разбойника? – спросил Леон.
– А тем хуже, что рода ты бедного да чужого. Что небось у тебя, кроме этого самого кинжала, ничего и за душенькой нет?
– Как нет? Сакля есть, земля есть, виноградник есть, – горячо запротестовал Леон.
– Велика невидаль – твоя сакля! – произнес Милославский с легким презрением. – У Черкасского таких курных изб и счета нет. Виноградников тоже! Эх ты! Вот где у тебя богатство, – указал он на сверкавший у пояса Леона кинжал. – Хочешь, я за него тебе вотчину в Вологде отдам, триста душ, усадьба?
Леон отшатнулся, пугливо схватился за рукоятку и отрицательно покачал головой:
– Нет, нет, я не отдам.
– Или слыхал, что он дороже стоит? Ну, что же, я вторую вотчину отдам, под Новым городом… А если у тебя будут таких две вотчины, то и князю Пронскому не стыдно будет отдать за тебя свою дочь. Что же, идет, что ли?
– Ты говоришь… князь Пронский отдаст тогда? – вздрагивающим голосом спросил Леон.
– Непременно отдаст, – уговаривал юношу искуситель, – ты же знатного рода, только беден малость.
– Ольге и мне хватит…
– Так-то оно так, да князю-то Пронскому побольше надо. Жаден он!.. Так как же, князь, отдаешь, что ли? Мне тебе услужить охота, а вещь эта самая на что она мне? Так, безделица. По рукам, что ли?
В душе молодого грузина происходила мучительная борьба. Он знал жадность русских бояр и не сомневался, что Милославский вовсе не из дружеской услуги покупает у него кинжал, а значит, он действительно ценный, если он дает за него целых две вотчины. Но отдать родовую вещь, которую ему завещал отец, а отцу – целое поколение, на это Леон не решался, хотя ценой такой мены и получил бы руку любимой девушки.
Милославский заметил его колебания и старался поскорее окончить выгодную сделку:
– Ну что же? Согласен? Давай кинжал, и пойдем выпьем на радостях.
– А вотчины? – спросил Леон.
– Гм… вотчины? Ну, купчую на них мы завтра сделаем!
– Если завтра, – решительно произнес Леон, – тогда и кинжал завтра отдам. Вишь, думаю сперва с отцом посоветоваться.
– Ин будь по-твоему, советуйся! – проговорил Милославский и как-то загадочно усмехнулся. – А после того приходи ко мне.
Милославский и Леон разошлись.
Пир продолжался, и гости все больше и больше пьянели; бубны и барабаны неистово звенели, а скоморохи и плясуны выбивались из сил, притоптывая ногами и выворачивая руки. Кравчие появлялись с новыми братинами, слуги вносили все новые и новые блюда с самыми причудливыми яствами.
Князь Орбелиани и Леон, пошептавшись друг с другом, первые ушли с пира, никем не замеченные.
XVДва признания
Царевна Елена Леонтьевна недавно встала, открыла окно и задумалась, глядя на ясное голубое небо. Думала ли она о своей родине, вздыхала ли о знойном солнце или ее сердце заныло при воспоминании о безвестно пропавшем в Персии муже? Она и сама не сумела бы ответить на эти вопросы. По всей вероятности, все это входило элементами в ее тоскливое настроение, в ее грусть, овладевшую ею на далекой чужбине.
Долго стояла царевна у окна, устремив задумчивый взор в синюю даль, пока легкое прикосновение к плечу не заставило ее вздрогнуть и быстро обернуться.