— Михаил Федорович, — обратился он к Кротову, — у Репьева на пасеке был какой-нибудь нож?
— Безусловно. Репьев пользовался охотничьим ножом. Он ему для пасечных дел требовался и… Понимаете, товарищ Бирюков, как зима обычно ляжет, в селе начинается массовый забой личного скота. Это праздничный месяц для Грини Репьева был — нанимался резать свиней да бычков. Туши свежевать мастерски умел. Денег за работу не брал, а поллитровку и свеженины на закуску полную сковороду — обязательно.
— Сломал Гриня недавно тот ножик, — неожиданно сказал кузнец.
Кротов удивился:
— Мне этот факт не известен.
— Сам Репьев говорил, просил сделать финку. Я отказался, дескать, без разрешения участкового не имею права такие ножи изготовлять.
— Правильно поступил, Федя, — Кротов солидно кашлянул и, как будто внезапно вспомнив, сразу спросил о другом: — Тебе не известно, чего приезжие шоферы к Степану Екашеву в гости зачастили?
— Самогон Степан продает. По рублю поллитра.
— Сведения достоверные?
— Своими ушами в кузнице от шоферов слышал.
Кротов виновато посмотрел на Антона:
— Факт вопиющий. Завтра же ликвидирую у Степана самогонный аппарат.
Антон, задумавшись, спросил:
— До того, как поселиться на пасеке, Репьев у кого в Серебровке жил?
— У Екашевых, — быстро ответил Кротов и заинтересовался: — Имеются какие-то предположения?
— Просто связь ищу…
От кузнеца Бирюков и Кротов ушли поздно, когда деревня уже засыпала. Тишину прохладной ночи нарушал лишь приглушенный расстоянием рокот комбайнов, работающих за деревенской поскотиной в ночную смену.
— Полагаю, заночуете у меня? — спросил Кротов.
— Нет, Михаил Федорович, пойду в Березовку, — ответил Антон. — Надо проведать родителей, почти год их не видел.
— Зачем идти? На мотоцикле через пять минут в Березовке будем. А утречком за вами подъеду.
— Спасибо, Михаил Федорович.
Глаза IX
Хлопотавшая на кухне невысокая худенькая Полина Владимировна не то удивленно, не то обрадованно всплеснула руками:
— Антоша, сынок! Вот не ждала — не гадала. Отца жду, слышу — мотор под окнами фыркнул. Подумала, что наконец-то вернулся Игнат с полей, а тут ты заходишь в дом. Почему телеграмму о приезде не отбил? Надолго ли заглянул?
— Переночевать только, — поцеловав мать, сказал Антон.
— Что так коротко?
— Не в отпуске — по работе приехал.
— Не с пасечником ли серебровским разбираться?
— Угадала.
— Ох, сынок, какое несчастье сотворилось… Сколько живем, такой беды не видывали. — Полина Владимировна засуетилась по кухне. — Да ты снимай пиджак, умывайся с дороги. Сейчас ужин соберу, отец вот-вот должен подъехать. Хлеба нынче добрые удались, так он ни свет ни заря уезжает в поле и лишь заполночь домой возвращается.
Повесив на вешалку фуражку и форменный пиджак, Антон снял галстук. Расстегнул ворот рубахи, быстренько умылся и, присев к столу, спросил:
— Дед Матвей спит?
— В поле с отцом на машине утащился. Говорит, надоело телевизор смотреть, вези, Игнат, по полям — хочу своими глазами увидеть, как в колхозе хозяйствуешь.
— Все здоровы?
— Слава богу. С прошлой недели у отца в плече осколок заныл, так он уже четвертый десяток лет у него каждый раз к непогоде ноет.
— Значит, ненастье ожидается?
— Позавчера, сказывают, над райцентром весь вечер гроза бушевала, а у нас ни единой слезинки дождевой не выпало. — Полина Владимировна тревожно посмотрела на сына и вдруг спросила: — Видать, запутанное убийство, если тебя даже из Новосибирска прислали с ним разбираться?
— Я, мам, теперь в районе буду работать, начальником уголовного розыска, — сказал Антон.
— Зачем, сынок, тебе это начальствование? Зачем голову в петлю совать?
— Ну, какая ж тут петля?
— Самая настоящая. Уголовники ведь не пышки в карманах носят, а револьверы да кинжалы. И за примером далеко ходить не надо. Вчера ведь только, говорят, серебровскому пасечнику голову напрочь отрезали. Тревожно, сынок, что-то у меня последнее время на душе. Недавно с отцом о тебе говорили. Он на войне смертей навидался, не робкого десятка мужик, и то со мной согласился: перешел бы ты в адвокаты. Работа адвокатская, говорят, хорошо оплачивается. Спокойней на ней и благородно.
Антон улыбнулся:
— Если все юристы перейдут в адвокаты, то и защищать некого будет. Кто ж ловить-то преступников станет?
— Кому нравится, тот пусть и ловит.
— Вот этим я и занимаюсь.
— Так ведь риск-то какой, Антоша…
— Волков бояться — в лес не ходить.
Осветив окна фарами, у дома остановился «газик». Лязгнули дверцы, и тотчас послышался громкий голос деда Матвея:
— Не доказывай мне, Игнат, не доказывай! Поповщина — земля пшеничная, а за Винокуровским наделом никогда пшеница не родилась. Там же хвощ вовсю прет, закисленная почва. Вот рожь в нынешний год ты на том клину собрал бы.
— На удобрения с агрономом понадеялись.
— Чо, паря, твои удобрения? Химия есть химия! Отравили землицу — и только!
— Ну, это, батя, ты перегибаешь.
— Лучше скажи, что недогибаю! За тем же Винокуровским наделом, помнишь, сколько раньше тетеревов водилось, а? Осенью березки от них чернели! А теперь? Дудки! Напылили химией так, что сороки дохнут. В природе, Игнат, все с умом построено, и если ты своей химией чего-то улучшаешь, то другое при этом губишь.
— Вот с умом и надо улучшать.
— Если б он у каждого, ум тот, был!..
Полина Владимировна улыбнулась Антону:
— Просчет опять обнаружил наш дед Матвей. Бушует!
Дверь отворилась. В кухню, держа под мышкой огромный арбуз, вошел Игнат Матвеевич Бирюков. За ним, задиристо выставив белую бороду, сердито пристукивая дубовым батогом, сутуло ступал высоченный дед Матвей. Антон засмеялся, обнял отца и деда, спросил:
— Воюешь с молодежью, дед?
— А чо на них смотреть, едри-е-корень! Помешались на химии, отравляют землю.
— Здоровье как?
— Лучше, чем у пионера! — дед Матвей подмигнул: — Самую малость средний возраст перевалил. Если бы в машинах бензином не пахло, мотался бы с Игнатом в поле хоть каждый день!
— Умывайтесь, ужинать будем, — пригласила Полина Владимировна. И, приняв арбуз, спросила: — В райцентр заезжали?
— Это в Серебровку завезли арбузы. Завтра нам обещают.
За ужином шел обычный разговор. Дед Матвей бесхозяйственности не терпел и, обнаружив таковую, непременно и сурово отчитывал провинившихся. И сейчас не скоро он отвел душу, но уж отведя и допив чай с малиновым вареньем, почти сразу, покряхтывая, удалился на покой. Полина Владимировна ушла в кухню, оставила Антона и Игната Матвеевича наедине.
— Ну что с серебровским пасечником? — сразу спросил Игнат Матвеевич. — Кротов мне сказал, что ты этим делом приехал заниматься.
— Пока — загадка, — ответил Антон.
— Не скрывай: на кого след выводит?
— Честно говорю, отец, скрывать нечего.
— Неужели такой опытный преступник был, что все следы замел?
— Следов много, но их расшифровать надо, — Антон помолчал. — Пока все шишки на цыган валятся.
Игнат Матвеевич, повертев в руках пустую чашку, вздохнул:
— Не верится мне, чтобы цыгане такое дело сотворили. Старых дружков Репьева, по-моему, надо искать. Знаешь о том, что он из тюрьмы к нам приехал?
— Знаю. Но старые дружки, говорят, к нему в гости не заявлялись.
— Так они тебе и представятся! Пасека-то на отшибе. Кто там у Репьева гостил, сам бог не знает.
— Каким образом Репьев после тюрьмы в Серебровке оказался?
— Беседовали мы с ним на эту тему. Последнее наказание он отбывал с Захаром Екашевым. Помнишь, с тобой в школе начинал учиться? Так вот, освободились из мест заключения они вместе. Захар сговорил Репьева заехать в Серебровку. Тому здесь приглянулось, и он, решив покончить с прошлым, надумал остаться в колхозе.
— Прошлых привычек за ним не замечалось?
— Никогда. Единственное, от чего Репьев не мог избавиться, это, пожалуй, от выпивки. И то, надо сказать, последнее время значительно умереннее стал пить. На прошлой неделе я как-то заглянул на пасеку, потолковали по душам. Он даже пообещал мне, что со временем и от этой заразы избавится.
— Подробностей из его прошлого не знаешь?
— Видишь, сын, в чем дело… — Игнат Матвеевич помолчал. — Когда человек начинает выгребаться на правильный путь, я стараюсь не бередить его старые раны. Вот и Репьеву, когда в колхоз принимали, так сказал: «Прошлое твое нас не интересует. Будешь добросовестно работать, почет и уважение заработаешь. Пойдешь по старой дорожке, — расстанемся быстро».
— За какие дела он был судим?
— Первые три года сидел за хулиганство, потом пять лет схлопотал за какое-то крупное воровство, по-моему, связанное с убийством. Вот тут-то и познакомился с Захаром Екашевым.
— А где сейчас Захар? — опять спросил Антон.
— Где-то по белу свету мотается.
— В Серебровке бывает?
— Как-то разговаривал со Степаном, говорит, нет. Из всех сыновей только старший, Иван, который в райцентре живет, стариков проведует. Остальные разъехались, и как будто не существуют для них родители.
— Что это они так?
— Сам Степан виноват. Можно сказать, с детства замучил парней в личном хозяйстве, ни одному сыну образования не дал. Вот они как ушли на службу в армию, так и не вернулись. А Захар из-за судимости и на службу не попал, заколобродил.
— Кроме Репьева, он еще никого в Серебровку не привозил?
— Как будто нет.
Помолчали. Антон снова спросил:
— Отец, почему Екашев так бедно живет?
Игнат Матвеевич нахмурился:
— От жадности. Денег у него, наверное, уже миллион.
— Ты серьезно?..
— Конечно, не шучу. И дядька Осип, отец Степана, такой же был. Работал, как вол, от зари до зари, а в таких портках ходил, что другой, на его месте, от стыда бы сгорел. В сундук все деньги складывал. Скотины полный двор имел, но мясо в доме было только по церковным праздникам.