— Екашевы из кулаков, что ли?
— Кулаки на чужом труде наживались, а Осип Екашев сам спину гнул и Степана к своей манере хозяйствования приучил, — Игнат Матвеевич задумчиво помолчал. — Правда, при коллективизации чуть было Екашевых не раскулачили — хозяйство-то они большое имели. Наш дед Матвей за них заступился, ни единой скотины со двора Осипа не дал забрать. Представляешь, в знак благодарности тот принес деду Матвею ягненка.
— И что дед?..
— Сковородником огрел Осипа за такую благодарность. Думаешь, обиделся Осип?.. Как бы не тут! Напротив, от радости, что ягненок в хозяйстве остался, упал деду Матвею в ноги. Вот такие, сын, это люди.
— Помнится, Степан Екашев раньше в колхозных передовиках ходил, — сказал Антон.
— До самой пенсии безотказно трудился. Сколько правление ему премиальных выплатило — не перечесть! Двужильный мужик. С виду кажется: в чем только душа держится? А за дело возьмется — не каждый здоровяк со Степаном потягается. И что характерно… После напряженного дня, не разгибаясь, управлялся с личным хозяйством, ночами сено для своего скота косил. А держал до самого последнего времени корову, телку да пару бычков. Прикинь, сколько это надо литовкой помахать!..
— Зачем вдвоем со старухой иметь такое хозяйство?
— Спроси его…
Опять помолчали. Игнат Матвеевич, устало проведя ладонью по лицу, неожиданно сменил тему разговора:
— Как вообще-то, сын, твои дела?
— Нормально.
— Слышал, Гладышев перетянул тебя к себе в райотдел?
— Уговорили.
— На более спокойную работу устроиться не думаешь?
— Что это вы с матерью о моем спокойствии стали заботиться?
— Предчувствие какое-то ее гложет. Может быть, и вправду перейти тебе с оперативной работы, скажем, в адвокаты, а?..
— Разыгрываешь, отец?
— Почему разыгрываю?..
— Хотя бы потому, что рано в моем возрасте искать спокойную жизнь.
— Возраст-то твой вполне уже зрелый. — Игнат Матвеевич пристально посмотрел Антону в глаза и вдруг спросил: — Ты почему не женишься, сын?
Антон улыбнулся:
— Нужда какая?
— Нужды особой нет, однако скоро уже тридцать годиков тебе стукнет. Вроде как не совсем нормально в таком возрасте холостяком ходить, а?.. Неужели до сих пор никого не приглядел?
— Приглядел отец.
— Тогда — в чем дело?
— В свадьбе.
— Закончим уборочную и, хочешь, всем колхозом свадьбу отпразднуем. Фотокарточку невестину хотя бы показал. Есть с собой?
Антон, поднявшись из-за стола, подошел к вешалке. Вынув из кармана пиджака бумажник, достал из него небольшую фотографию и протянул отцу. Тот, с интересом всматриваясь в снимок, будто удивился:
— Артистка?..
— Почему так решил? — засмеялся Антон.
— Очень уж красивая.
— Не все красивые — артистки. Следователем в областной прокуратуре работает.
— Ну?.. Зовут как?
— Наташа.
— В район-то с тобой поедет из большого города?
— Поедет.
В кухню вошла Полина Владимировна. Игнат Матвеевич передал ей фотографию:
— Посмотри, мать, на свою невестку. Чем не артистка, а?
— Красивая девушка, — согласилась Полина Владимировна и недоверчиво посмотрела на Антона. — Это правда, сынок?
— Правда, мам, — опять улыбнулся Антон и, спрятав фотографию в бумажник, сказал: — Давайте спать ложиться. Кротов за мной приедет ни свет ни заря.
— Да и мне к семи утра надо в правлении быть, — поддержал Игнат Матвеевич.
Глава X
Несмотря на ранний час, в коридоре серебровской конторы дым стоял коромыслом. Как бы ни была отлажена работа в бригаде, на утренней разнарядке всегда выявляется что-то «вдруг». У комбайна вдруг «рассыпался» подшипник и без мастерской-летучки там дело — труба; у одного из тракторов во втором цилиндре вдруг «полетел» поршень, который — страшный дефицит! — можно достать только в райцентровской «Сельхозтехнике»; кузнецу для ответственной поковки вдруг понадобился древесный уголь, а где его взять теперь, и сам кузнец не знал. Даже скотники и те вдруг надумали перегонять дойный гурт на новые выпаса и пришли к бригадиру за советом: «А то обождем, Витольд Михалыч, денек-другой? Надои молока, кажись, пока не снижаются»…
Толклись люди в конторском коридоре. Судили-рядили о колхозных делах, шумели-спорили, дымили табаком. И каждый норовил проскользнуть в кабинет к бригадиру раньше другого. Всем было позарез некогда, всем — срочно!
И бригадир Гвоздарев, сдвинув на затылок флотскую фуражку, которую не снимал даже в кабинете, срочно отправлял к остановившемуся комбайну мастерскую-летучку; на собственном мотоцикле гнал нарочного в «Сельхозтехнику» за дефицитным поршнем; хватался за телефон в поисках древесного угля, которого «раньше на селе было хоть пруд пруди, а теперь — сгори он синим огнем! — в век электричества дефицитом стал»; вытирая вспотевший лоб, советовал скотникам, что не стоит, мол, дорогие товарищи, дожидаться, когда надои снизятся — поднимать их тяжело будет, сами знаете. И скотники соглашались: ясно дело, Витольд Михалыч, знаем…
По мере того, как колхозники покидали бригадирский кабинет, разноголосый шум за его дверью постепенно утихал. Уже в девятом часу, проводив взглядом монументальную повариху, приходившую жаловаться на лихача-Торопуню, который самосвалом раздавил новенькую алюминиевую флягу с молоком, бригадир, будто владыка морей Нептун, наконец-то укротил в коридоре стихийный гул и, наслаждаясь воцарившимся штилем, облегченно вздохнул:
— Теперь перекурить можно…
На вид Гвоздареву было около сорока пяти. Плечисто-сутулый, с загоревшим до смуглости крупным лицом и воспаленными от недосыпания глазами, он в своей флотской фуражке больше походил на корабельного боцмана, чем на колхозного бригадира.
— Витольд Михайлович, — заговорил Антон, — когда Барабанов должен вернуться в Серебровку?
Разминая в толстых пальцах тоненькую папироску, Гвоздарев недолго подумал:
— Покупка машины — дело одного дня. Вчера вечером надо бы Андрею появиться, но пока что нет его… — Прикурив, посмотрел на Антона. — А что, нужен вам Барабанов?
— Он в день убийства утром на пасеку заходил и, вероятно, последний из серебровцев видел пасечника живого.
— Да?..
Антон рассказал, как Тропынин высадил Барабанова возле пасеки, где тот хотел взять меду для родственника из райцентра, у которого собирался занять в долг недостающую сумму денег. Гвоздарев, внимательно выслушав, пустил к потолку густое облако табачного дыма и сердито заговорил:
— Неужели Андрей в райцентре загулял? Шурин у него там живет на улице Кирпичной, Костя Ляпин. Неужели машину обмывать начали? Ну, всыплю, когда появится!
— Адрес этого шурина знаете?
— Номер дома не помню. Да там все Костю знают.
Антон пересел поближе к телефону.
— Попробуем через милицию поискать.
Слава Голубев ответил так — быстро, словно ждал — когда прозвучит этот телефонный звонок… Выслушав Антона, скороговоркой прочастил:
— Минут через двадцать побываю у Кости Ляпина и, если Барабанов у него, мигом направлю в Серебровку.
— Сначала сам с ним поговори насчет пасечника, а после смотри по ходу дела, — подсказал Антон. — И вот еще что, Слава. Попроси Петю Лимакина, чтобы он побеседовал с чубатым гитаристом из табора. Понимаешь, надо узнать, где этот Левка был утром в день убийства. На работе, во всяком случае, как стало известно, его не было.
— Я собственными ушами слышал от кузнеца, что утром в день убийства все цыгане были на работе, — словно с недоумением проговорил Голубев.
— Тебе так кузнец сказал, мне — по-другому. Словом, надо проверить.
— Проверим.
— О результатах сразу звони. Я буду ждать звонка в кабинете бригадира.
— Понятно.
Бирюков положил трубку. Участковый Кротов резко поднялся и, зашагав по кабинету, заговорил, обращаясь к Гвоздареву:
— Тебе известно, Витольд Михалыч, что Степан Екашев самогоноварением у нас занимается? Или тебе ничего не известно?..
Гвоздарев насупился:
— Зачем ему самогон? Он же непьющий.
— За воротник льющий, — скаламбурил Кротов. — Приезжим шоферам продает, по рублю пол-литра. Ты понял, какие дела у нас под носом, можно сказать, делаются?
— За приезжих я — не ответчик, — будто с облегчением сказал Гвоздарев. — А с Екашевым сам меры принимай. Он теперь пенсионер, мне не подчинен. Магазину я строго-настрого запретил спиртным торговать на время уборочной…
— Потому приезжие и потянулись к Екашеву! — перебил Кротов. — Кто тебе дал право запрещать торговлю спиртным? Ты что, Председатель Президиума Верховного Совета?
— Мне хлеб надо до последнего колоска убрать, — хмуро обронил бригадир.
— Узко подходишь к делу.
— Это почему же?
— Потому, что, запрещая винно-водочную торговлю, способствуешь самогонщикам сбывать их продукцию. К тому же, запрещение твое незаконное. Знаешь, что за это может быть, если районные власти узнают?..
— Я знаю, что государству убыток будет, если хлеб под снегом останется. А то, что Степан Екашев пол-литру-другую самогона приезжим алкашам споит, меня абсолютно не щекочет.
— По-твоему, пусть Екашев безобразничает?
— Ну, допустим, безобразие мы прекратим… — Гвоздарев, бросив в пепельницу искуренную папиросу, достал новую. — Надо сегодня же разбить у Степана самогонный аппарат да штрафануть его для острастки.
— А если вместо штрафа на товарищеском суде пропесочить?
Бригадир отрицательно покрутил головой:
— Нет, Михаил Федорович, это лишнее. Степану жить от силы месяц осталось, а мы его песочить начнем…
— Он еще нас с тобой переживет.
— Нет, — бригадир, прикуривая, опять крутнул головой. — Совсем плохим Степан стал. Вчера его видел. Говорит, впридачу к туберкулезу старая грыжа открылась, а в больницу ни под каким предлогом ехать не хочет.
— Екашев туберкулезник? — заинтересовался Антон.
— Лет десять уже барсучье да собачье сало пьет.
Антон быстро взглянул на Кротова: