Тишина.
Сентябрьская тишина…
Из колка вышел Медников. Подойдя к Голубеву, показал обгоревшую спичку:
— Вот, нашел. Взгляни. Шведская.
Голубев спичку осмотрел, нахмурился:
— Знаешь, Боря, о чем я думаю?
— Ну, о чем, мыслитель?
— Где-то здесь убийца Репьева мог бросить лошадь, а сам на попутной машине махнуть в райцентр… Возможен и другой вариант. Сначала он направился на лошади до райцентра, а потом, когда утопил обрез, сообразил, что до Таежного ближе. Ну и подкатил на лошади прямо к электричке…
Медников прищурился:
— А если на попутную машину, но — в другую сторону?
— Там сплошь деревни, нового человека сразу видно.
— Зато участковых почти нет, а в райцентре запросто на вашего брата нарвешься. Кстати, тебя не заинтересовал серебровский шофер, тот самый, что обрез вытащил из речки? Уж больно нелегко такую штуку в камышах с берега увидеть… Чего это он так присматривался?.. Вообще, не для отвода ли глаз утопили обрез?
— Для отвода глаз его проще было бросить у дороги.
— Допустим… Но все равно убийца мог запросто укатить в обратную от райцентра сторону…
Оба задумались. Надсадно каркавшая ворона, ненадолго замолкнув, раскаркалась снова. Близко, за колком. И сразу же ворону длинными очередями поддержала сорока. Голубев повернулся к березнику.
— Что это птицы разговорились?
— Кстати, о птичках. У бегемота… — Медников широко развел руки и внезапно так и замер: из глубины колка раздался отрывистый и тревожный лай Барса.
Придерживая рукой тяжелую кобуру, Голубев бросился в колок. Медников ринулся следом. Сверху, с березок, на них сыпались желтые листья, под ногами хрустел валежник. Милицейский „газик“ тоже перевалил через кювет и помчался в объезд колка.
Метрах в пятидесяти от шоссе, почти у самой опушки, стояли у невысокой кучи хвороста Семенов и Лимакин. Тут же удерживал за поводок собаку Онищенко. А из-под хвороста нелепо торчали две ноги в черных лакированных полуботинках. Бурые остатки раздавленных на корню груздей хранили вмятины шипов, скорее всего от кирзовых сапог.
— Понятых? — спросил Голубев.
— Давай! — приказал следователь. — Выбеги на шоссе, останови кого-нибудь из проезжающих.
Слава кивнул.
Минут через пятнадцать он привел в колок двух пожилых водителей. Им объяснили суть дела и начали разбирать хворост.
Убитый лежал на боку. Серый новенький пиджак был расстегнут. Под левой лопаткой торчала наборная рукоятка ножа, запачканная кровью, пропитавшей и пиджачную ткань.
Пока Семенов щелкал затвором фотоаппарата, Лимакин склонился над трупом, но тут же выпрямился:
— Боря, пожалуйста, обыщи карманы.
— Нашел ищейку, — натягивая резиновые перчатки, буркнул Медников. — У самого кишка тонка?
— Не могу. Запах…
В карманах, кроме носового платка и тощего бумажника, в котором лежали паспорт и сберкнижка, выданная на имя Барабанова Андрея Александровича, ничего не оказалось. На сберкнижке числилось ровно четыре тысячи рублей. Наличных денег не оказалось ни копейки»
Глава ХII
Просторный двор Екашевых был так густо изрыт свиньями, что походил на свежевспаханное поле. Все дворовые постройки, как и сам дом, почернели от времени и вросли в землю. Возле покосившегося плетня, отгораживающего огород, прогнулся старый амбар, рядом с которым возвышался сеновал с летним загоном У загона на навозе копошились куры, а посреди двора, в грязи, тяжко вздыхали два зажиревших борова.
Пройдя сквозь забитые рухлядью сумрачные сени, Антон Бирюков с Кротовым, бригадиром и понятыми оказался в такой же сумрачной кухне, всю обстановку которой составляли потрескавшаяся русская печь и широкий обеденный стол. Стены кухни, казалось, никогда не знали побелки. У стола, на низеньком сапожном табурете, обхватив руками живот, сидел небритый сморщенный человек, раскачиваясь из стороны в сторону. Антон с большим трудом признал Степана Екашева, так сильно он изменился. На приветствие Екашев не ответил.
— В чем дело, Степан? Оглох, что ли? — хмуро спросил бригадир.
Екашев измученно уставился на него и заплакал:
— Загибаюсь я, Гвоздарев.
— Почему не едешь в больницу?
— Чего в той больнице делать? Час мой подошел, к вечеру грыжа доканает. Папаша родной, помню, таким же макаром загнулся, и мне того не миновать. Болезни-то, сказывают, по наследству передаются.
Бригадир огорченно вздохнул:
— Жадность у тебя, Степан Осипович, наследственная.
— Побойся бога, Гвоздарев. Чего мне жалеть, когда все хозяйство порушилось?
В доме сильно пахло перебродившей бардой. Участковый присмотрелся к Екашеву:
— Да ты в нетрезвом состоянии, Степан!
— Первый раз в жизни полный стакашек принял. Думал, облегчение боли выйдет, а грыжа, туды-ее-нехай, еще больнее щемит.
— На каком основании занимаешься самогоноварением?
— Кто это тебе сказал? Не греши на меня, последний день доживаю…
Бирюков исподволь огляделся. В доме было мрачно-темно. На полу у печи громоздились чугунки, полные вареной картошки в мундирах, видимо, для скотины. Тут же, на лавке, стояла немытая посуда. Грязный пол, облупившиеся стены. Казалось, свет и то меркнет, проходя сквозь них. Из всего, что тут окружало людей, Бирюков выделил лишь единственное белое пятно: на низеньком верстаке около печи, среди обрезков и выкроенных лоскутов кожи, белела деревянная рукоятка сапожного ножа с широким косым лезвием.
У порога переминались с ноги на ногу понятые: дед Лукьян Хлудневский и кузнец Федор Степанович Половников. Бригадир, посмотрев на них, спросил Екашева:
— В доме у тебя стулья или табуретки есть?
— Нету, Гвоздарев. Старые все поизносились, а новых не завел. Рассиживаться некогда было — все в трудах да заботах. Сыновья мои, как знаешь, непутевые удались, побросали родителей на старости лет. Как хочешь, так и доживай теперь.
— Иван-то, насколько знаю, частенько навещает.
— Чего толку от его навещаний? Если б он деньгами старикам помог, дело другое… А то приедет, обругает так же, как ты вот сейчас, за жадность, и — до свидания, родители!
Участковый строго кашлянул:
— Хозяйка-то где?
— По грибы подалась.
— Так вот, Степан, пришли мы, чтобы прикрыть твой подпольный винзавод. Сам покажешь аппарат или поиски начнем?
Екашев как будто начал трезветь:
— Отродясь таким делом не занимался. Какой у меня аппарат, Кротов? Помру ведь сегодня к вечеру, тогда хоть весь дом вверх тормашками переверните.
— Я сегодня утречком пораньше опросил приезжих шоферов. Говорят, систематически торгуешь сивухой.
— Да кто это такое наговорил?
— Конечно, не те, которых ты снабжаешь.
— Откуда ж другим-то знать?
— Люди, Степан, не слепые.
— Ну, ищи, Кротов, ищи! — с неожиданной злостью сказал Екашев. — Не найдешь, я на тебя в суд подам.
— А найду?..
— Отправляй тогда в тюрьму без суда и следствия.
Обыск в доме долго не продлился. Кротов заглянул в просторный подпол, заставленный кадушками, подготовленными к предстоящим соленьям, вместе с понятыми прошелся по убого обставленным допотопной мебелью комнатам; для порядка позаглядывал под кровати; поковырял кочергою кучу сапожного хлама в сенях. Все это время Екашев сидел с болезненным видом на табурете. Лицо его выражало полнейшее безразличие к происходящему. Казалось, он полностью был поглощен своей болезнью.
Задумчиво почесав затылок, участковый повернулся к Антону:
— Полагаю, надо осмотреть надворные постройки?
Антон утвердительно наклонил голову. Понятые облегченно вздохнули — видимо, их смущала необычность положения — и торопливо вышли во двор. Кротов пригласил выйти и Екашева. Тот, застонав, поднялся. Обул у порога обрезки от старых валенок и, придерживаясь за стенку, еле-еле передвигая ноги, зашоркал позади всех. Увидев, что участковый с понятыми первым делом направился к амбару, он медленно опустился на прогнившее крыльцо и с натугой крикнул:
— Кротов!.. Там нет аппарата…
Участковый обернулся.
— Это мы сейчас посмотрим, — потрогал рукой старинный большой замок на дверях амбара. — Неси ключ, Степан.
Екашев, обняв низ живота, продолжал сидеть, как будто сказанное участковым к нему не относилось.
— Ну, в чем дело, Степан Осипович? — строго спросил бригадир. — Почему ключ не даешь?
— Потерял я его, Гвоздарев.
— Не валяй дурака. Думаешь, без ключа амбар не откроем? Хочешь, чтобы мы дверь сломали?
Екашев зажмурился, как от боли:
— Чего к амбару прилипли? Говорю, нет там аппарата.
Кротов перешел на официальный тон:
— Гражданин Екашев, не дадите ключ — будем ломать дверь.
— А чинить кто будет? — обреченно пробормотал Екашев.
Сунув руку в карман заношенных брюк, он кое-как отыскал ключ и швырнул его на Землю:
— На, Кротов! Открывай!.. Сади меня в тюрьму, а я к вечеру подохну… Ты отвечать будешь!
Из амбара потянуло застойным запахом плесени. Бирюков вошел вовнутрь вместе с понятыми и Кротовым. Валялись кругом рассохшиеся бочки, громоздились друг на друга пустые ящики. Слева от порога стоял закрытый на замок старый сундук. Рядом валялись велосипедные колеса с погнутыми спицами, заржавленные обручи. В дальнем углу темнело подобие ларя, а над ним — полати, заваленные старой обувью. Все было густо припорошено пылью, но к сундуку вела отчетливая натоптанная дорожка.
— Надо посмотреть, что там, — показывая на сундук, сказал участковому Антон.
Прижавшись к дверному косяку, в амбар тревожно заглянул Екашев. Участковый спросил:
— Ключ подашь, Степан, или взламывать будем?
— Ломай, Кротов.
— Попробуйте амбарным ключом, замки с виду одинаковые, — подсказал Бирюков.
Замок, действительно, открылся легко. Кротов поднял крышку. Сундук наполовину был заполнен старыми сапожными заготовками, покрытыми зеленоватой плесенью. В одном из углов заготовки поднимались бугром и, судя по стертой плесени, их недавно ворошили. Участковый быстро разгреб бугор и неожиданно, словно сам удивившись, достал из сун