Глава XIII
Убийство серебровского механизатора Барабанова озадачило Антона Бирюкова не на шутку. Собственно, само убийство без всякого сомнения квалифицировалось, как преднамеренное, с целью грабежа, и загадки здесь никакой, можно сказать, не было. Задуматься заставляло другое: сразу две смерти в небольшом тихом селе, где даже бытовая драка — явление редкое…
Оставшись после отъезда оперативной группы в Серебровке, Антон надеялся получить хоть какие-то дополнительные сведения от жены Екашева, которая лишь к вечеру заявилась из лесу домой с двумя огромными корзинами груздей. Однако надежда эта оказалась напрасной. Полусонная от усталости бабка Екашиха, как называли ее серебровцы, на все вопросы тускло отвечала: «Не знаю, родимый, врать не хочу». Только на вопрос о золотом кресте ответила по-иному:
— Поминал как-то старик, чтоб в гроб его соборовали с золотым хрестом, а где тот хрест взять, не сказал.
— Давно он это говорил?
— Не помню, родимый, врать не хочу.
Обведя взглядом убогое жилище, Антон посочувствовал:
— Бедновато у вас в доме.
Старуха дремотно клюнула носом:
— Мы усю жизнь у нужде.
— Сыновья не помогают?
— Сыны — отрезанные ломти, чего с них возьмешь.
— Где ваш Захар?
— У тюрьме сидит.
— Он же, говорят, освобождался.
— Ослободился и опять сел.
— Кто вам об этом сообщил?
— Старик мой.
— А старику кто?..
— Вроде друг Захара какой-то объявлялся, переночевал у нас и тем же разом скрылся.
— Давно это было?
— Несколько дён назад. Точно, родимый, не помню, врать не хочу.
— Как он выглядит?
— Ростом будто высокий, а лицо не разглядела — по темноте пришел в дом.
— Один?
— С Гриней Репьевым.
— Они что, знакомы были?
— Не знаю, родимый, врать не хочу.
— О чем говорили?
— Не слухала я ихнию болтовню.
— Как Репьев у вас на квартире жил? — опять спросил Антон.
Старуха пожала плечами:
— Как усе квартиранты живут. Пятерку у месяц за ночлег платил, а питался отдельно. Нам-то кормить его нечем было.
— Говорят, он выпивал часто?
— А теперь многие мужики пьют.
— Не буянил пьяный?
— Не, не буянил, врать не стану. Лишь, как сильно перепьет, песни лагерные затягивал и плакал.
— Когда последний раз Репьев к вам заходил?
— Кажись, с Захаровым другом…
— Деньги в долг не занимал?
— Откуда у нас деньги, чтоб в долг раздавать…
— Хозяйство у вас приличное. Неужели не хватает денег?
— Старик ими правит. Не знаю, родимый, куда он их девает, врать не хочу.
Старуха устало склонила голову и, как показалось Антону, даже всхрапнула. Антон, задав еще несколько вопросов и не получив в ответ на них ничего вразумительного, попрощался. Над селом уже крепко завечерело. В окнах бригадной конторы светилась яркая электрическая лампа, и Антон решил, не откладывая до утра, обстоятельно побеседовать с бригадиром о механизаторе Барабанове.
Гвоздарев в неизменной своей флотской фуражке поминутно заглядывал в какую-то сводку, будто учился считать на счетах. Указав взглядом вошедшему в кабинет Антону на стул у окна, он стукнул костяшками туда-сюда, еще раз заглянул в сводку и, видимо, убедившись в правильности полученной суммы, с удовлетворением откинулся на спинку стула:
— Вот работнул сегодня Тропынин! Два суточных плана сделал, утром в его честь флаг трудовой славы поднимем. Придется простить парню раздавленную флягу с молоком. — Улыбнулся и без перехода спросил Антона: — Ваши дела как? Что бабка Екашиха рассказала?
— Измученная она какая-то, спит почти на ходу, — помолчав, ответил Антон.
— И сам Екашев, как присядет, так дремлет. Они хронически не высыпаются. Даже при обыске сегодня Степан подремывал. Не заметили, что у него глаза будто оловянные были?
— Мне подумалось, это от болезни.
Бригадир отрицательно повел головой:
— К болезни Степан привык, а вот со сном ничего сделать не может. Представляете, летом Екашевы не больше трех часов в сутки спят.
— Да что за нужда у них такая?
— Загадка. Я, например, ничего понять не могу. Степан пенсию хорошую получает, но дело даже не в пенсии. Прошлую осень наш бухгалтер из интереса подсчитал, сколько Екашев получил денег из колхозной кассы… — Гвоздарев придвинул к себе счеты и принялся отщелкивать костяшками. — Нетель на четыреста рублей сдал, двух бычков на восемьсот, кабана почти на двести пятьдесят да картошки на тысячу. Итого получается… Две тысячи четыреста с лишним рубликов, не считая того, что еще одного борова Степан продал мясом в райцентре на базаре да, наверное, полдесятка овец туда же свез. Живут Екашевы вдвоем. В месяц, по словам продавца, тратят через наш магазин не больше двадцати рублей. Где остальные деньги?..
— На сберкнижку, видимо, складывают, — высказал предположение Антон.
— В том-то и дело, что у Екашева нет сберкнижки. Одеваются, сами видели, как. Сегодня перед тем, как отправляться Степану, говорю: «Переоденься почище. В навозных ведь штанах едешь». А он самым серьезным образом отвечает: «Нету у меня, Гвоздарев, во что переодеться». Ну, мыслимо ли в наше время такое дело?..
— У них действительно в доме одни обноски.
— А в Серебровке издавна повелось: негодна одежонка стала, тащи Екашевым — доносят до последней нитки.
Антон хмуро усмехнулся:
— Вот уж в самом деле, как сказал бы Кротов, загадочные обстоятельства. Может, все-таки Екашевы на детей тянутся?
— Дети от них отреклись. Старший Иван — мой ровесник, даже когда-то дружками были. Не так давно разговорились с ним, спрашиваю: «На вас, что ли, отец жилы рвет?» Тот поморщился с болью: «По конфетке внукам ни разу не купил. Одна песня у старика — на беспросветную нужду жалуется».
Припоминая старшего сына Екашева, Антон спросил:
— Иван, кажется, танкистом служил?
Гвоздарев кивнул:
— Знаете?
— Я еще школьником был, когда он — то ли в отпуск, то ли демобилизовавшись — в танкистской форме к родителям приезжал. Помню, здоровый такой, спокойный парень.
— Точно. Иван Екашев за свою жизнь, наверное, мухи не обидел.
— Часто в Серебровке бывает?
— На прошлой неделе, говорят, был.
— А остальные сыновья?
— Носа не показывают. Самый младший, Захар, правда, после тюрьмы на недельку заглядывал лет пять тому назад. Прохиндей, видать, изрядный. Заграничным коньяком перед деревенскими парнями хвастался. Спустил деньжонки, сколько было, и опять скрылся.
— Бабка Екашиха сказала, будто друг Захара у них недавно ночевал. Не видели?
— Я днем почти не бываю в селе. К тому же вряд ли Захаровы дружки станут мне или участковому Кротову на глаза показываться. Захар, по-моему, крепко увяз в уголовщине.
— Давно в Серебровке бригадирствуете? — спросил Антон.
— Пятый год.
— Помнится, вы на флоте служили…
— В общей сложности пятнадцать лет флоту отдал. Боцманскую школу закончил. После демобилизации устроился в Черноморское пароходство, большей частью на судах загранплавания работал. Можно сказать, повидал белый свет.
— И что же в родной край потянуло?
Бригадир усмехнулся:
— Может, случайность, а может, судьба. Началось все в бананово-лимонном Сингапуре. Теплоход «Иван Франко», на котором я в ту пору работал, зафрахтовала одна британская принцесса для свадебного путешествия. Ну, значит, пришли в Сингапур. Стоянка двое суток, город экзотический. Капитан отпустил часть команды на берег — интересно поглазеть на заморские чудеса. Настоящих чудес, конечно, там кот наплакал — все показное. Ну, побродили мы полдня по улицам, а вечером зашли в бар посидеть. Перекусили немножко, рому по паре рюмашек пропустили, из интереса по сигаре взяли. Сидим, дымим. Подкатывается ко мне какой-то махровый антисоветчик. Прилип, как банный лист, чуть не в шпионы обрабатывать начал. Я не вытерпел и сигару об его фиолетовый нос затушил. Международный конфликт! Едва только в Одессу вернулись, мне визу зарубили. Поехал с женой к ее родственникам в Евпаторию. У меня диплом малотоннажника есть. Устроился на теплоходик «Герой Токарев» вдоль Евпаторийского пляжа отдыхающих прогуливать. Поначалу вроде ничего казалось, потом надоедать стало…
— Тогда и надумали в Серебровку?
— Отец ваш помог надумать. Принимаю однажды на борт своего «корвета» новую группу отдыхающих, пожелавших отправиться к памятнику героям Евпаторийского десанта, и вдруг слышу: «Гвоздарев! Ты ли это?»… Смотрю — Игнат Матвеевич! Обнялись, конечно, разговорились. А вечером, когда я с вахты сменился, зашли возле морвокзала в кафе «Маяк» и до закрытия там просидели. Сговорил Игнат Матвеевич меня к себе в бригадиры.
— Не жалеете, что согласились? Работа здесь — не на прогулочном теплоходике.
— Первый год сильно по морю тосковал, а теперь.. — бригадир потянул за козырек фуражку. — Вот только мичманка иной раз и напомнит о прошлом.
— Витольд Михайлович, я ведь по делу к вам зашел, — сказал вдруг Антон. — Мне надо знать как можно больше о Барабанове.
Гвоздарев, посмотрев на часы, словно смутился:
— Если не возражаете, дойдемте до моей квартиры. Поужинаем и, не торопясь, потолкуем. А то меня, наверное, жена уже заждалась.
— Не возражаю, — согласился Антон.
Жил бригадир недалеко от конторы в добротном кирпичном доме, принадлежащем колхозу, на два хозяина. Высокая, моложавая, улыбчивая, жена Гвоздарева, назвавшаяся при знакомстве Тамарой Викторовной, сразу стала собирать на стол ужин. Из холодильника мигом появилась тарелка красных помидоров, толсто нарезанные ломти отваренного мяса, а на газовой плите зашипела сковорода с жареными грибами.
— Как горожане живете, — глядя на плиту, сказал Антон. — Давно газ в Серебровке появился?
— Второй год нужды не знаем, — ответила Тамара Викторовна. — У нас и ванна, как в городских домах, есть. Горячая вода, правда, в титане греется, но все равно — охапку дров сожжешь и купайся на здоровье. Словом, все в доме есть, кроме водки, — скосила смеющиеся глаза на мужа. — Этот моряк сухой закон в Серебровке установил.