в Питере травил.
- Неправда, - ответил Баландин. - У твоего баталера в голове опилки.
- Я ему то же сказал, а он мне загнул что-то насчет круговорота элементов в природе. В будущем, говорит, все будет делаться из подсобного материала. Лежит доска, к примеру. Ты ее в аппарат особый. Кнопку чик - получай бифштекс с кровью. Даже водку, говорит, из нефти делать станут. Тут уж я натурально не поверил.
Одинцов засмеялся.
- Про колбасу поверил, а про водку нет?
Калинушкин, как конь, повел на радиста фиолетовым огненным глазом.
- Колбаса, серый ты человек, для желудка. Он гвозди переваривает. А водка для души. С нее и спрос особый. Хотя для кого как. Для тебя небось лучшая рыба - колбаса, а, пехота?
- Угадал. Дают - не мохаю и ем не охаю, - ответил Одинцов, игнорируя выпад Калинушкина. - Очень даже полезный продукт.
- Продукт! - передразнил Калинушкин радиста. - Ты еще про мануфактуру вспомни! До чего ж ты скучный человек, сержант, ну прямо божья коровка!
Чтобы остановить готовую вспыхнуть перепалку, Баландину пришлось опять применить власть командира.
- Спать! - приказал он. - А по тебе, Федор, «губа» плачет. Давно не сидел? Могу похлопотать, когда вернемся.
- Данке шён, командир. У начальства всегда так: чуть что - сразу «губа». Как будто нет других методов воспитательной работы…
Но вскоре все затихло на площадке. Никакое труды и потрясения не могли заглушить в молодых организмах потребность в отдыхе, и, разморенные сытной едой и навали тлейся усталостью, разведчики уснули. Их сон был непродолжителен, но глубок, и это краткое отдохновение, это недолгое пребывание на грани реальности и небытия восстановило их силы и приблизило к событиям, которым уже был задан ход, которые назревали медленно, но неотвратимо.
4
В бинокль танкер был виден как на ладони.
Зажатый рифами, он лежал с небольшим дифферентом на корму, отчего казалось, что судно пытается и не может вытащить из воды свое громоздкое железное тело. Над танкером ярусами кружились чайки. Время от времени они устраивали на воде баталии из-за какого-нибудь огрызка, брошенного с борта, и поднимали такой крик, будто их уже настиг день страшного суда. Потом птицы успокаивались, вновь взмывали в воздух, усаживались плотными рядами вдоль бортов, не обращая внимания на снующих по палубе людей. Война сюда еще не дошла, и птицы были непуганы.
Баландин подрегулировал резкость.
Итак, четыре пушки: две на носу, две ближе к корме. Пулеметы на мостике не в счет, с ними можно разделаться походя. Главное - пушки. Интересно, какой калибр они поставили? Кажется, неплохо видно, но точно не определишь. Здешний воздух так пропитан водой, что даже цейсовские линзы отпотевают как обыкновенные стекла. Сотки? Вряд ли. Сотка - это уже внушительное орудие, и ее надо ставить основательно. Скорее всего - семидесятипятимиллиметровки. Или даже сорокапятки. Что ж, батарея таких пушек, вынесенная на три мили в море, совсем неплохо. Действительно, не дурак придумал. Начальник разведки прав: авиации здесь делать нечего. При такой погоде и плотности зенитного огня с берега шансы на прицельное бомбометание практически равны нулю. Батарея угробит самолеты… И ведь как стоит, стерва, - точно на пути десанта! Ни с какой стороны не обойти, расколошматит из пушек за малую душу…
Баландин опустил бинокль и обвел взглядом лежавших рядом разведчиков. Они тоже разглядывали танкер: Шергин упорно, не отрывая бинокля от глаз; Калинушкин, наоборот, то и дело протирал линзы; лицо Ивана Рынды выражало почти детскую заинтересованность; Одинцов смотрел в окуляры, не прислоняя бинокль к лицу, словно следил за представлением в театре; один Мунко, как видно, не доверял технике, полагаясь на дальнозоркие рысьи глаза, - бинокль болтался у него на груди.
Кого послать? Впрочем, едва оформившись, вопрос уже звучал риторически. Роли были распределены давно, но Баландину нужна была пауза, чтобы еще раз и окончательно утвердиться в правильности выбора и сказать об этом вслух. Пойдут, конечно, Влас и Калинушкин. Лучше их никто не сделает того, что предстоит сделать. Шергин с его силой при необходимости голыми руками согнет орудийное дуло, а сверхреакции Федора завидовали в свое время все флотские боксеры. Подрывное дело оба знают как таблицу умножения, и ко всему прочему - закадычные друзья. Все правильно, Влас и Калинушкин.
Баландин положил бинокль на камень перед собой и знаками подозвал обоих разведчиков. Когда те подползли, спросил, кивая на танкер:
- Как думаете, какие там пушки?
- Трехдюймовки, - тотчас отозвался Калинушкин. Это было в его манере - говорить и действовать так, словно он находился на ринге, где на размышление даются доли секунды.
- Точно, - подтвердил Шергин. - Большие без хорошего фундамента не поставишь.
- Вашими бы устами, - усмехнулся Баландин, довольный, однако, тем, что мнение разведчиков совпадает с его собственным, - Значит, говорите, трехдюймовки? Я тоже так думаю. А теперь давайте кумекать вместе. - Баландин помолчал, собираясь с мыслями. - На танкер пойдете вы. Сейчас полный прилив, так что время на размышление у вас есть. Готовьте лодку, заряды, кошки[14]. С отливом двинетесь.
- Вопросов нет, командир. Есть предложение. - Калинушкин, как примерный ученик, поднял руку.
- Давай.
- До отлива, командир, что до морковкина заговенья - шесть часов. А там темень как в канатном ящике. На нашей галоше шибко не разбежишься, в темноте зальет того гляди. А чуток просчитаешься - вовсе в море унесет. Вот я и думаю: может, пораньше отчалить? Часиков в восемнадцать. Как раз и темнеть начнет. В такую хлябь нас ни один дальномер не засечет, ручаюсь как представитель бэчэ-четыре[15].
- Хорошо, - сказал Баландин, - кладем полтора часа на всю дорогу. Значит, к двадцати часам доберетесь. А там что будете делать? Возле танкера болтаться или, может, сразу к японцам полезете?
- Зачем к японцам, командир? Вон на том камушке отлежимся. - Калинушкин показал на хорошо различимую глыбу, торчащую из воды в кабельтове[16] от танкера, размером и формой напоминающую ту, на которой стоит в Ленинграде конный Петр. - Оттуда в любой момент в гости собраться можно.
Баландин задумался.
План Калинушкина был очень неплох. Действительно, вместо того чтобы нырять в темноте на утлой лодчонке, можно было простым способом снять этот вопрос с повестки дня. Единственная угроза - что лодку заметят. Опять риск? А что лучше: ожидание опасности, которую предвидишь, или полное неведение? К тому же Калинушкин прав: дождь, видимость пулевая. Разглядеть крохотную шлюпку будет трудно. Все равно что искать иголку в стогу.
- Влас?
- Чего думать, командир! Федор в яблочко попал.
- Заряды связать успеете?
- Черта свяжем, не то что заряды!
«Ну вот, - подумал Баландин, - вот и начинается. Сколько раз уже это было? Не вспомнить. И все равно чувствуешь себя как на вышке, с которой нужно прыгнуть».
Он отчетливо представлял себе все трудности, которые ожидали Шергина и Калинушкина.
Нелегко будет добраться до танкера. Волна порядочная, потом еще рифы перевалить надо. А там - танкер, железный скользкий борт. Не по трапу подняться. И за спиной автоматы и взрывчатка. Правда, на Севере было и потруднее, когда доты с моря брали. Из воды - и прямо на скалы. Как альпинисты. Егеря генерала Дитля остались тогда с носом… Когда японцы выставляют часовых? По логике - с темнотой. Значит, часов с девятнадцати. А сменяют? Через два часа? Три? Гадай не гадай - не узнаешь. Надо прикинуть оба варианта. И сколько их, этих часовых? Двое? А если больше? В общем, как всегда, уравнение со многими неизвестными…
Калинушкин и Шергин вязали заряды. Брали толовые шашки, связывали их по десять штук, вставляли внутрь капсюля. Вес зарядов получался солидным - пуд.
Четырехсотграммовые шашки, похожие на куски хозяйственного мыла, в руках Шергина казались детскими кубиками. Привыкший возиться с разного рода узлами и канатами, боцман работал споро, изредка бросая недовольные взгляды на Калинушкина, который, обычно сноровистый и разворотливый, на этот раз еле-еле шевелил руками. Такое положение вещей добросовестного Шергина не устраивало, и он наконец не вытерпел:
- Чухайся, Федор, чухайся! Не картошку на камбуза частишь.
Калинушкин посмотрел на друга безмятежным, обезоруживающим взором.
- Ты в судьбу веришь, боцман? - неожиданно спросил он.
- Здрасьте, я ваша тетя! Это тебе зачем?
- Да так, для общего кругозора. Вдруг шлепнут? Так и не узнаю вашего отношения к тайнам природы.
- Я тебе шлепну! - разозлился Шергин. - Я тебя так шлепну, что ни одна санчасть не склеит!
- А все-таки? - не отставал Калинушкин. - Веришь или нет?
- Не верю. И тебе не советую… Ну куда ты капсюль суешь? Куда, я тебя спрашиваю?!
- А хоть бы и посоветовал, - невозмутимо продолжал Калинушкин. - Мне цыганка в Керчи нагадала, что я в двадцать пять лет мослы отброшу. Как видишь, третий год в женихах перехаживаю.
- Чего тогда треплешься? «Шлепнут», «шлепнут»!..
- К слову пришлось. Жалко, если дуба врежем. Молодыми и красивыми.
- Тьфу! Дурак был, дураком и остался! На кой ляд ты тогда мелким бесом перед командиром юлил? Боялся, что не возьмет, вспомнит, как ты в Бек-фиорде выпендривался?
- Дробь[17], боцман! Был грех, правда, боялся. Командир, сам знаешь, скажет - и точка. А куда я без вас?..
- Ну и не чирикай. Тебя за хвост не дергают, ты и не чирикай.
Негромкий свист прервал их разговор. Разведчики переглянулись.
- Мунко, - сказал Шергин, - стряслось что-то.
Пригибаясь, они нырнули в заросли и через минуту были на площадке. Все, кто находился там, сгрудившись, напряженно всматривались в противоположный конец оврага.