С посещений мастерской художника для Филиппа началась новая жизнь, очарование которой росло с каждым днем. Миссис Эйнсворт заинтересовалась мальчиком, непритворно полюбив его; мистер же Эйнсворт всячески поддерживал их дружбу, видя, что жена отвлекается от своего горя и здоровье ее улучшается. Каждый день он придумывал новый предлог, чтобы подольше задержать мальчика в мастерской. Сделав несколько эскизов с маленьких натурщиков, художник стал заниматься с Филиппом рисованием.
Мальчик показал ему свои первоначальные наброски, и художник нашел в них проблески таланта. А так как Туанетте очень хотелось, чтобы Филипп учился рисованию, мистер Эйнсворт с наслаждением занимался с этим умным, понятливым учеником.
Часто художник с женою обсуждали будущее мальчика. В душе каждого из них таилось смутное желание, но никто не решался высказать его первым. Одно только стало для них ясно: мальчик был им необходим для полноты жизни; день казался светлее, когда он приходил, и будто солнце закатывалось с его уходом. Они полюбили и Дею; но она не была так близка их сердцу, как Филипп: он был удивительно похож на их покойного сына — те же глаза, волосы, голос, смех, взгляд, когда он смотрел на них. Не мудрено, что у Эйнсвортов рождалось желание оставить мальчика у себя. Наступала жара, и они все чаще подумывали об отъезде, но со дня на день откладывали его, захваченные новой привязанностью.
Едва сияющее личико Деи показалось в дверях, Филипп вскочил и бросился ей навстречу.
— Вот цветы для твоего папа́, — сказал он, протягивая девочке благоухающий букет. — Мамочка посылает их вам с наилучшими пожеланиями.
Деа поблагодарила и осторожно уложила прелестные розы в корзину.
— А вот тебе клубника, милочка, — обратилась к Дее миссис Эйнсворт. — Клубника была так соблазнительна, что Филипп не стал ждать, когда ты придешь.
— Если позволите, я возьму ее домой и поделюсь с папа́. Нынче день его именин.
— Ну, разумеется, дитя мое, ты можешь взять ее домой, если хочешь! — И миссис Эйнсворт, наполнив корзиночку клубникой, поставила ее рядом с цветами.
— А приготовила ли ты подарок для твоего папа́, Деа? — спросил мистер Эйнсворт.
Ее забота об отце трогала и забавляла его.
— Нет, — с грустью отвечала девочка, — У меня вот только цветы да пирог Селины. Мне бы хотелось подарить ему книгу, но… но… она стоит двадцать пять франков, а я не могу столько потратить.
Мистер Эйнсворт взглянул с улыбкой на жену.
— Ну, милочка, не горюй. У твоего отца будет книга; он получит ее ко дню именин. Это будет подарок от тебя. Ты была такой терпеливой натурщицей, что я считаю себя в долгу перед тобой. Я даю тебе книгу в счет недоплаченного. — И художник протянул ей книгу, завернутую в бумагу и перевязанную ленточкой.
Деа молча взяла пакет. Ее нежные щеки побледнели, а глаза расширились от неожиданности и восторга.
— О, о!.. — прошептала она, наконец. — Как обрадуется папа́! Я не могу благодарить вас сейчас, сударь, я не могу, не могу!.. — У нее хлынули слезы, и, схватив корзину, она бросилась их комнаты.
Когда она прибежала домой, отец все еще сидел, склонившись над работой, совершенно безучастный ко всему на свете, не исключая и дня собственных именин. Деа ничего не сказала ему. Бледная и возбужденная, она бесшумно двигалась, и на лице ее было выражение торжественности.
— Сюзетта, что слышно с обедом? — беспокойно спросила Деа, вбегая в кухню.
— Кончаю, барышня, кончаю! Я купила артишоков; они только-только появились на рынке. А какой пирог удался! И так дешево! Кроме того, я принесла еще целую гору обрезков для Гомо.
— А у меня, Сюзетта, клубника! Госпожа Эйнсворт дала мне… Что-то скажет папа́, когда увидит все это? А книга! А книга!
Она была так возбуждена, что ее маленькие дрожащие ручки с трудом справлялись с фарфором и серебром — остатками прошлых дней. Но, наконец, все было готово. Книга, такая долгожданная книга, лежала возле прибора отца; на одном конце стола были фрукты, на другом — цветы, а удивительный пирог красовался посредине. Деа не могла дождаться, когда подадут обед. Она беспрерывно летала из кухни в столовую и обратно, не переставала что-то поправлять, пока, наконец, не наступил торжественный момент — отца можно было пригласить к столу.
— Папа́, ты знаешь ли, что нынче день твоих именин, — оживленно спрашивала девочка, приглаживая волосы отца и поправляя небрежно повязанный галстук. — Я хочу, чтобы ты был красивым. У меня для тебя сюрприз, большой сюрприз!
Скульптор отложил инструменты, снял лупу и равнодушно поднялся с места.
— День именин, дитя? Нет, я совсем забыл об этом. Для меня теперь все дни одинаковы.
— Ты не скажешь этого, папа́, когда увидишь, что я приготовила для тебя. Сегодня чудный день, счастливый день, какого у нас давно не было!
Она распахнула дверь и торжественно подвела отца к изящно сервированному столу. Когда он увидел цветы и фрукты, лицо его посветлело, он заговорил с девочкой так нежно, что сердце ее замерло от радости.
— Да, моя дорогая малютка, это сюрприз для меня! Я совсем не ожидал такого праздника.
Вдруг взгляд его упал на книгу; он порывисто схватил пакет, сорвал обертку, развернул и начал жадно разглядывать рисунки.
— Издание Гашетта, Деа! Где ты достала его? Это мне? Мое навсегда?
— Да, папа́, это тебе. Господин художник дал мне книгу за то, что я хорошо сидела во время сеансов, а я дарю ее тебе. Это мой подарок.
— Ты доброе дитя, Деа, — произнес отец, не спуская глаз с иллюстрации. — Какая прелесть! Это будет чудесная композиция.
— Но, папа́, милый, взгляни же на все остальное. Мамочка Филиппа прислала тебе цветы; Селина испекла для тебя пирог, а госпожа Эйнсворт прислала тебе клубнику. Ну, не милые ли они люди?
Скульптор оторвался от книги и обвел глазами стол.
— Да, моя дорогая, все чудесно, и твои друзья очень добры к нам; но книга, но книга — это лучше всего…
За обедом Деа всячески старалась отвлечь внимание отца от книги. Но он равнодушно ел вкусные блюда, не спуская глаз с обаятельных страниц. Он был счастлив по-своему, и девочка была довольна.
Глава 13Испытание Филиппа
На следующее утро после праздничного обеда Филипп сидел на веранде, забавляясь с «детьми» отца Жозефа. Было еще очень рано, и Туанетта, занятая хозяйством, была уверена, что мальчик поглощен уроками. Но книги и доска лежали на столе, возле клетки, а Филипп и не заглядывал в них; он не мог ни на чем сосредоточиться, когда перед ним бегали и кружились милые зверьки.
«Нельзя, чтобы они забыли, чему их учил отец Жозеф, — думал мальчик. — Я должен заниматься с ними каждое утро». И он начал повторять с мышами разные упражнения.
Стояло тихое, прохладное утро, солнце только что осветило верхушки питтоспорума в белоснежных цветах; роса сверкала в цветущем жасмине, и каждая былинка и травка переливались алмазами; паутина, раздуваемая ветром, блестела.
Чашка с маисовой кашей и молоко стояли перед Филиппом, и Майор и Певец явились за своей долей. Но мальчик мало думал о пище, как и о книгах, он интересовался приметами надвигающейся ссоры между его любимцами. Птицы, казалось, ревновали Филиппа к «детям» отца Жозефа. Они энергично летали вокруг клетки и яростно клевали железные прутья, между тем как маленькие обитатели клетки метались из стороны в сторону, словно искали спасения от страшных клювов.
Это показалось Филиппу до того забавным, что он громко рассмеялся, чем привлек внимание Туанетты, появившейся на веранде.
— О, мамочка! — кричал Филипп. — Посмотри только на них: Майор и Певец ревнуют.
— А «дети» перепугались: смотри, как они мечутся и дрожат. — И с этими словами Туанетта взяла горсть семян из ящика и бросила на траву взволнованным птицам. — Ступайте-ка лучше поешьте.
«Дети» встали на задние лапки, пресерьезно следя за птицами.
— Как они милы! — сказал Филипп, глядя на мышей. — Я думаю: они не тоскуют по отцу Жозефу?
— Я тоже думаю, — с грустью ответила Туанетта. — Так всегда бывает: с глаз долой, из сердца вон. — И она вздохнула, опускаясь на старую качалку и откинувшись к потертому изголовью. — Я часто думаю, дорогой мой, что, когда я умру, ты тоже забудешь меня.
— Ты не умрешь, мамочка, — твердо сказал Филипп, — но если это и случится, я никогда не забуду тебя, я не могу забыть тебя, если бы даже и захотел.
Туанетта слабо улыбнулась.
— Ты не будешь желать этого, милый, но спустя некоторое время, сам того не замечая, начнешь забывать свою мамочку. Кто-нибудь другой займет ее место в твоей душе. Я часто думаю о твоих новых знакомых — они почти целиком завладели тобой. Я не виню тебя, дитя мое, они очень добры, и художник занимается с тобой. Со временем они, пожалуй, захотят забрать тебя. Пойдешь ли ты, Филипп?
В ее всегда ровном и спокойном голосе проскользнула ревнивая нотка, и худое смуглое лицо отражало тревогу.
— Нет, мамочка, конечно, не соглашусь! Я не оставлю тебя ни для кого на свете. Я счастлив здесь, с моими птицами, цветами и «детьми» отца Жозефа. Я не смогу полюбить другое место и не полюблю никого так, как люблю тебя, мамочка!
Тусклые глаза Туанетты блеснули радостью.
— Как я рада слышать это, мальчик! Я провела с тобой всю твою жизнь, я старалась заботиться о тебе, как могла, и учить тебя только хорошему. У тебя еще все впереди, а я… не могу отдать тебя теперь, я не могу расстаться с тобой; но я стара… стара… и может быть… Ну, ладно, завтракай и постарайся, деточка, найти хоть немного времени для занятий до того, как уйдешь в мастерскую.
---
Мистер Эйнсворт о чем-то серьезно говорил с женой, когда в комнату вошел Филипп.
— Подойди ко мне, мой милый, — проговорила миссис Эйнсворт, ласково усаживая мальчика и обнимая его. — Нам нужно поговорить с тобой. Мы скоро уедем, и нам тяжело расстаться с тобой, дорогое дитя. Хочешь поехать с нами?
Филипп вспыхнул, и глаза его наполнились слезами.