Поэтому, когда меня спрашивают, боялся ли я, честно признаюсь: «Да, бывало и страшно». И ничего постыдного в этом не вижу. Важно не появление или его отсутствие, а подходящий способ преодоления тревожного состояния с пользой для себя. Где-то расслабиться или отвлечься. Где-то, наоборот, действовать решительно, с полным напряжением умственных и физических сил. А в какой-то ситуации лучшую службу может сослужить разумное объяснение происходящего.
Дополнительный урок в открытой для себя науке о страхе я получил во время первого погружения под воду на глубину около десяти метров, куда мы опускались в специальном скафандре «Орлан» – там, наверху, космонавты работают в нем во время выходов в открытый космос. А здесь – в специальной гидролаборатории Центра подготовки космонавтов – имитируют все возможные операции, предстоящие в открытом космосе, на макете станции «Мир», погруженном под воду.
Сложное и очень умное это сооружение, но похоже оно немного на узкий шкаф по форме человеческой фигуры, где есть все для многочасового существования человека: необходимые воздух, температура, давление. Весит он более ста килограммов. Когда я с трудом втиснулся в его нутро и за мной, как крышка гроба, захлопнулась дверца, подперев ящиком приборов мою спину, я очень близко ощутил себя к загробному существованию. А когда с помощью специального подъемного крана (самостоятельно в такой махине передвигаться совершенно невозможно – даже под водой все передвижения осуществляются с помощью рук) меня погрузили в воду, то где-то на глубине шести метров я вновь почувствовал себя жутко неудобно.
Опять страх, клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства? Но позади уже были и центрифуга, и прыжки с парашютом, и тренировки в летном скафандре, и многое другое. Поэтому я по не раз уже отработанному сценарию быстро освободился от накатившего неприятного состояния и начал работать. Передвигаться по макету станции снаружи, открывать изнутри выходной люк и так далее. И вот во время разворота в узком месте внутри станции попал в жуткий распор: ноги уперлись в левую стенку, а плечи и голова в правую – и никакими усилиями мне не удавалось из него выйти. К этому времени окончания работы под водой я успел уже прилично устать, сердце работало на полную катушку, а пальцы рук онемели от постоянных усилий. А тут еще это дурацкое застревание! Вообразите – этакая тройная замкнутость пространства: мало того, что ты в тесном скафандре, но еще и под водой. Да вдобавок – в замкнутой конструкции макета станции. И к тому же застрял в ней! Клаустрофобия в кубе. Специально будешь создавать человеку проверку на преодоление боязни замкнутого пространства – так не придумаешь ничего подобного.
Опять оказался я близок к паническому состоянию. Вновь безумно захотелось поскорее выскочить из тяжелого, стягивающего и делающего меня беспомощным громоздкого скафандра. Я почти готов был забиться в судорогах и звать на помощь страхующих водолазов. У меня была постоянная радиосвязь с руководителем погружения, и при первом моем призыве о помощи, уверен, меня тут же вытащили бы откуда угодно. Но это было бы, если не поражением, то каким-то отступлением – это точно. Прежде всего, перед самим собой. И мой искушенный в подобных испытаниях мозг нашел нужное, совершенно новое для меня в подобных ситуациях решение. В какой-то момент этого тяжелого испытания я вдруг реально представил себя в открытом космосе (ведь именно для этого мы и готовились под водой в «Орланах»), где этот скафандр – единственное место спасения от чуждого и смертельного для человека разреженного пространства.
«Да это же мой единственный, желанный и прекрасный дом в этом мрачном мире безмолвия и смерти для всего живого, – не убеждал я себя, а то ли вживлял в свой мозг, то ли заклинал сам себя, подобно шаману. – Я же должен не рваться из него наружу, а наоборот, сживаться с ним, как с чем-то очень родным и близким. Он – лучший мой друг здесь…».
И опять произошло чудесное превращение. Первое – я поверил в собственное внушение. После чего неуклюжий, сдавливающий со всех сторон и еще минуту назад ненавистный тесный скафандр вдруг и впрямь стал для меня желанным другом, на которого только и можно положиться. Помню, в порыве искренней благодарности я, подобно разомлевшему от удовольствия коту, даже потерся о его выпуклое стекло своим вспотевшим лбом. Все страхи улетучились, я совершенно успокоился, затих на несколько секунд. А затем, вдобавок еще и отдохнув физически, не спеша пошарил вокруг взглядом, заметил какую-то скобу и, дотянувшись до нее рукой, вырвался из предательского распора. Остальные операции этого погружения прошли спокойно и успешно.
Между прочим, двоих из нашей группы сняли с первого же погружения: одного – из-за чрезвычайно высокого пульса, другого – из-за неожиданно появившихся перебоев в сердечном ритме. Не знаю, что уж там произошло, но с такой физиологией работать врачи не разрешают. Думаю, это у них было нечто похожее на то, что и у меня, но они, видимо, не сумели найти выход из сложившейся необычной психофизиологической ситуации. Так что состояния эти – не шутки и в определенные моменты могут поставить под угрозу не только выполнение какой-то задачи, но и саму жизнь. Что, кстати, и бывало во время работы на орбите некоторых космонавтов.Глава 4. Самое трудное на земле
Кузница советских космонавтов встретила нас 1 октября 1990 года золотом листвы на многочисленных деревьях живописного Звездного городка, стремительным уменьшением всего и вся на прилавках местных магазинов и увеличением количества иностранцев на его улицах и в учебных классах…
Мы – это шестеро журналистов-кандидатов на космический полет, прошедшие все этапы отбора и допущенные Государственной комиссией для общей космической подготовки в ЦПК имени Гагарина. Четверо гражданских: Светлана Омельченко из московской газеты «Воздушный транспорт», Павел Мухортов из рижской газеты «Советская молодежь», Юрий Крикун с украинского телевидения и автор этой книги, в то время собкор «Литературной газеты» по Дальнему Востоку – за время совместного прохождения двух этапов медицинского отбора в Институте медико-биологических проблем успели довольно-таки сносно познакомиться друг с другом. И еще с нами на подготовку попали два военных журналиста: полковники Валерий Бабердин и Александр Андрюшков, – оба представляли всесоюзную армейскую газету «Красная звезда». Мы их плохо знали, поскольку медицинский отбор они проходили в специальном военном госпитале, где обследуются все военные летчики, претендующие на высокое звание космонавта. И хотя все считали их появление в нашей компании данью Министерству обороны, без которого вряд ли обходился хотя бы один полет в космос, нам было точно известно, что на их долю пришлось куда больше испытаний, поскольку к военным их медики предъявляют более высокие требования и ни для кого не делают послаблений.
Я был абсолютно не согласен с такой толпой, отправленной на подготовку к столь серьезной миссии, как первый визит в космос гуманитария, которым по этому замыслу должен был стать советский журналист. Тут как раз тот случай, когда больше – не есть лучше. Вполне хватило бы и двух человек, как это стало нормальной практикой у всех зарубежных участников полетов на советских космических кораблях. Двое готовятся по одной, заранее утвержденной программе, а незадолго до полета (который, кстати, во всех коммерческих проектах с участием иностранцев известен еще до начала их подготовки) по итогам подготовки и соображениям фирмы, заплатившей деньги, утверждается основной и дублирующий участник предстоящей экспедиции. Да и денег государственных (точнее, народных) было очень жаль – ведь подготовка в Центре космонавтов одного человека стоила не менее миллиона долларов! Ну, на крайность, в нашем случае можно было бы оставить трех человек. Наше же журналистское руководство решило остановиться на цифре шесть. В первую очередь потому, что в свое время Сергей Павлович Королев, тоже мечтая о полете в космос журналиста, отобрал именно такое количество кандидатов. К сожалению, тогда дело не дошло даже до подготовки в Звездном городке. Так что поначалу мы шагнули существенно дальше.
И все же нынешний проект полета в космос первого советского журналиста с самого старта пошел не по тем рельсам. Во-первых, он вообще стал возможным благодаря затевавшемуся коммерческому полету японского репортера и поднятому в этой связи в нашей прессе большому шуму. О несправедливости, неуважении к своим журналистам и тому подобном. А когда что-то затевается только в противовес уже существующему, удачи, как правило, не жди. Во-вторых, он принципиально строился не на коммерческих, а на каких-то эфемерных началах – на требованиях от разваливающегося советского государства обеспечить и подготовку в Звездном городке, и сам этот полет совершенно бесплатно.
Самое изумительное – а может, и самое опасное, что в итоге и сыграло решающую роль в провале прекрасной идеи, – наше правительство и даже сам тогдашний Президент СССР М. Горбачев во всеуслышание пообещали его осуществить. Причем последний публично заверил, что наш полет состоится раньше японского.
В-третьих, несмотря на существование огромной специальной Космической комиссии Союза журналистов СССР (во главе с весьма уважаемым «правдистом» и известным писателем Владимиром Губаревым), наш проект не имел никакой программы работы журналиста на орбите. Я уже не говорю о том, что фактически отсутствовала главная, стратегическая цель такого полета, из которой, кстати, и должна была родиться его рабочая программа. Вместо этого была масса ни к чему не обязывающих деклараций, заявлений. Даже возникло некое акционерное общество под трогательным и интригующим названием «Космос – детям», которое собирало какие-то деньги под грядущий полет, набирало спонсоров, проводило благотворительные акции по доставке пострадавшим в Чернобыле детишкам… кокосовой скорлупы. Но я так и не сумел до конца понять, что же подразумевалось под загадочным названием: то ли это какая-то кампания, призванная сделать нечто для детей в процессе подготовки к полету, то ли – во время самого полета. То ли таким образом предполагалось привлечь внимание мировой общественности к космическому пространству как будущему месту проживания или пребывания там детей… Ну, а в отношении самого полета, насколько я понял, намечалась простая рабочая командировка на орбиту советского журналиста. Чтобы он, значит, там побывал, увидел ратные подвиги и суровые будни доблестных космонавтов, а потом все это воплотил бы в своих нетленных творениях на Земле. Ну, и между делом заработал бы, если получится, какие-то деньги для общей пользы (в первую очередь за счет рекламы, на которую очень рассчитывали с помощью планируемого грандиозного общемирового телемоста, куда уже будто бы удалось заполучить Тэда Тернера вместе с его телекомпанией CNN).