Что делать? Доложить руководству полетом о случившемся, как требует строгая и почти все знающая инструкция? Но там могут сильно обеспокоиться ранением одного из членов экипажа и, не дай Бог, потребовать экстренного возвращения. Это значит – прекратить полет, к которому так долго готовились и срывать программу всей предстоящей двухмесячной работы. Значит, не только себя, но и многих, многих людей, готовивших эту программу, подвести. И каково будет напарнику возвращаться, так толком и не начав работу?
Все эти мысли вихрем пронеслись в гудящей от удара Мишиной голове. И моментально родился четкий ответ: «Нет, только не это!». Однако, все-таки, что же делать? Перво-наперво хотелось улечься в свое кресло-ложемент и просто полежать, закрыв глаза. Но через телекамеру руководство тут же все увидит, и тогда такое начнется…
– Юра, давай все, что есть из обвязочного материала, – обратился бортинженер к сильно взволнованному командиру, – буду кровь останавливать.
А сам быстренько повернулся спиной к направленной на него видеокамере. И Юра, тоже закрываясь от второй камеры, начал быстро рвать салфетки из мочеприемника автономной санитарной установки (АСУ) – там самый лучший обвязочный материал для остановки крови – и передавать их своему напарнику. А тот стал спешно прикладывать их к рассеченной голове.
Тем временем «земля» запрашивает: «Окрыли люк?».
– Открыли, открыли, – отвечает командир экипажа.
– Почему не видим вас?
Что-то придумали на ходу и там, вроде, поверили. Надолго ли поверили?
– Давай, поднимайся в бытовой отсек, – приказал командир, когда кровь удалось немного остановить.
А бортинженер не может – такая навалилась на него слабость, головокружение после удара. Не иначе – сотрясение мозга. Но пошедшим на такое дело людям, известно, мужества не занимать. Они, конечно же, не стали ничего сообщать о случившемся и блестяще выполнили всю намеченную двухмесячную программу.
Так что не пытайтесь в каких бы то ни было газетах того времени обнаружить что-либо об этом происшествии – ничего не найдете! Как, впрочем, нигде – ни в какой газете, ни в каком космическом справочнике – не прочитаете ничего вы и об этом полете, и об этих космонавтах. Потому что, строго говоря, ни полета того не было, ни космонавтов таких не было.
Только вот люди эти – Юрий Шкуратов и Михаил Новиков, выполнявшие полную программу двухмесячного орбитального полета, – были! И транспортный корабль, и станция, и рассекший голову Михаилу люк бытового отсека, и окровавленные салфетки, и мужественное его поведение – все это тоже было. Но только не в космосе, а на Земле. А название этим людям особое – космические испытатели!
Они действительно полгода готовились в Институте медико-биологических проблем к долгой и важной космической работе. И все изложенное выше, и еще многое, не попавшее на эти страницы, происходило в макетах корабля и станции – в барокамере, где моделировались абсолютно все условия полета, за исключением перегрузок и невесомости. Даже вот удар переходного люка по голове, как это запросто может быть в реальном полете в космосе, случился. Но сотрясение мозга и пролитая кровь не заставили Михаила Новикова попросить у организаторов прекращения полета-эксперимента. Ну, никак не мог он перечеркнуть всю долгую подготовку и так подвести задействованных в этой работе людей. Правда, на такой случай был дублирующий экипаж, готовый в случае крайней необходимости сменить основной. Но тут Новиков сильно подставил бы своего товарища. Не мог он пойти на такое!
А когда через два месяца покидали станцию-барокамеру, Михаил аккуратно и тихо собрал все салфетки с запекшейся кровью и запихал их подальше в маленькую личную сумку И никто, никто не узнал о случившемся с ними ЧП. Зачем кому-то там знать о подобных мелочах? Они классно выполнили свое дело, а разбитая голова, пролитая кровь – это все не так важно в святом деле служения покорению космоса…Мы познакомились с ними накануне прыжков с парашютом. Руководство ЦПК имени Гагарина объявило о том, что у нас – готовящихся к космическому полету журналистов – начинается специальная парашютная подготовка космонавтов и представила инструкторов Центра, которые будут с нами работать на этом этапе подготовки, а также в условиях кратковременной невесомости на летающих лабораториях. Руководителем этих видов подготовки был представлен Виктор Рень, а моим непосредственным инструктором практического обучения назначен Михаил Новиков.
О том, что оба они были испытателями, я узнал много позже, когда закончились и прыжки, и невесомость, и вся наша космическая подготовка. Во время работы с нами они не распространялись об этой стороне своей жизни. Узнал я о ней, когда годом позже приехал в Звездный городок по журналистским делам и сел с ними обоими за стол, и мы, вспоминая совсем еще недавнюю совместную работу, выпили по «рюмке чаю».
А тогда, накануне вселяющих во всех нас первозданный страх прыжков с парашютом, они были для нас только лишь одними из многочисленных сотрудников Центра подготовки космонавтов, с которыми нам предстояло пройти самое, пожалуй, эмоциональное и опасное испытание.
Они являли собой некоторую противоположность. Рень – коренастый, с непроницаемыми карими глазами, черноволосый, коротко стриженый и очень спокойный. Новиков – высокий и худощавый, голубоглазый, с пышными кудрями, весельчак и балагур. Но, несмотря на подобные различия, в обоих чувствовалась удивительная уверенность, недекларируемая правильность действий и такая трехсотпроцентная надежность, что все мы довольно быстро успокоились от присутствия рядом этих людей. Думаю, во многом благодаря им прыжки наши прошли без каких бы то ни было серьезных ЧП, и все остались целы.
Помню, как у меня произошла настоящая нештатная ситуация, связанная с одновременным выбросом основного и запасного парашютов в четвертом прыжке. Первые прыжки производятся только с принудительным раскрытием купола, и вместе с автоматическим раскрытием ранца основного парашюта мы обязаны были имитировать его ручное раскрытие. Чтобы потом, в затяжных прыжках, это важное движение выполнялось чуть ли не рефлекторно. Для чего надо было, отсчитав три секунды с момента покидания вертолета, выдернуть красное кольцо раскрытия ранца, располагавшееся на передней части подвесной системы с левой стороны. И мы неоднократно тренировали это движение на земле, чтобы достигнуть автоматизма в столь важной для жизни процедуре. Кольцо же запасного парашюта, с которым мы работали на земле и прыгали в небе, было таким же красным и располагалось на ранце запасного парашюта, закрепленного на передней части подвесной системы, в районе селезенки, так что была вероятность перепутать два эти кольца. Чтобы этого не произошло, мой инструктор Михаил Новиков постоянно обращал внимание на то, что перед тем, как выполнить движение для раскрытия ранца парашюта, необходимо обязательно посмотреть на соответствующее кольцо, взяться за него рукой и только тогда выполнить движение. Но там, в воздухе, когда тебя бросает, кидает, дергает в разные стороны в момент раскрытия основного парашюта, ошибиться подобным образом вполне возможно. Одновременное же раскрытие двух парашютов, учили нас, – вещь абсолютно недопустимая и чреватая большой опасностью: два раскрывающихся купола могут переплестись, оба не раскрыться полностью и тогда…
Понятное дело, в один вовсе не прекрасный момент все произошло именно так, как я и опасался. На четвёртом прыжке, сразу после выхода из вертолета, я, как положено, досчитал до трех, и вместе с ощущением рывка основного парашюта, не посмотрев куда требовалось, дернул кольцо, имитируя его ручное раскрытие. Каково же было мое удивление, когда краем глаза заметил что-то белое, мелькнувшее в районе моего живота, где располагается запасной парашют?! Одновременно осознавая, что я выдернул-таки кольцо «запаски», и вспоминая все сказанное об этом во время занятий в классах, я автоматически схватил начавший раскрываться запасной парашют и крепко прижал растущий белый ком к животу.
Катастрофы не произошло: основной купол полноценно налился воздухом надо мной, а запасной теперь меня не заставила бы отпустить от живота никакая сила, хотя, как мне позже объяснили, теперь его можно было спокойно бросить, и он лишь повис бы подо мной. Но я-то этого в воздухе не знал и потому отпустил запасной парашют от живота только в момент приземления, когда нужно было освободить руки и работать ими со стропами основного. Хотя все и закончилось благополучно, я ожидал, что на земле предстоит по этому поводу серьезный разговор. Но никто мне ни слова не сказал, хотя и Новиков и Рень определенно все заметили. Только вечером я подошел к последнему и осторожно начал зондировать почву:
– Виктор Алексеевич, вы знаете, что у меня случилось, как во время имитации выброса основного парашюта ошибочно раскрыл «запаску»?..
Я уже приготовился все детально ему рассказать, особенно то, почему так случилось. Возможно, услышать упреки и какие-то мудрые слова на этот счет или даже похвалу в свой адрес по поводу правильных действий в экстремальной ситуации. Но он поднял на меня свои невозмутимые карие глаза и спокойно произнес:
– Да, конечно, я все видел. Это не есть хорошо…
И все! И никаких выговоров, никаких комментариев, никаких расспросов. А зачем? Все и так просто и понятно. Я сам должен был сделать нужные выводы из происшедшего. И мне как-то вдруг передалось его удивительное спокойствие, основанное на некоем неведомом мне, но очень твердом, надежном фундаменте. Все последующие прыжки прошли на удивление четко, хотя уже на следующий день я прыгал с 10-секундной задержкой раскрытия парашюта.
А потом я понял природу столь надежного фундамента в этих людях. Они были космическими испытателями. И выпавшее на их долю было настолько выше человеческих возможностей, что, пройдя через это, они обрели редкие и удивительные качества. Способность не только самим быть уверенными и несгибаемыми в самых невыносимых условиях, но и вселять эти качества в других, когда те идут на риск, на что-то неизвестное.