Кат пробивалась вверх по служебной лестнице: сначала макетирование, потом дизайн, потом подготовка целых разворотов и наконец всего номера. Это было нелегко, но старалась Кат не напрасно. Она стала творцом. Создавала новый стиль. Вскоре, идя по улице в Сохо или стоя в толпе на всевозможных показах, она видела ожившие творения своих рук, которые щеголяли в придуманных ею моделях и изрекали перепевы ее мнений. Она чувствовала себя едва ли не Господом Богом — Всевышнему не хватило времени заняться модным ширпотребом.
К тому времени ее лицо утратило округлость, хотя зубы были по-прежнему великолепны — североамериканские дантисты свое дело знают. Она коротко стриглась, почти что наголо, отработала убийственный взгляд в упор, довела до совершенства особый поворот головы, выражавший спокойное сознание собственного превосходства. Нужно было заставить всех поверить, что тебе известно нечто, пока еще недоступное остальным. И еще нужно было поддерживать в них веру, что они тоже могут приобщиться к тому, что придаст им незаурядность, силу, сексуальную притягательность, вызовет всеобщую зависть — правда, за определенную цену. Цену журнала. Им было невдомек, что все это создавалось с помощью фотокамеры. Застывший свет, застывший миг. Изменив ракурс, она могла изуродовать любую женщину. Как и любого мужчину. Из любой дурнушки сделать красавицу или, по крайней мере, придать ей пикантность. Все это — фотография, искусство делать картинку. Все это умение выбирать. Этого нельзя было купить, и не важно, какую часть своего скудного жалованья вы истратите на модную вещицу из змеиной кожи.
Несмотря на престиж, платили в «Лезвии бритвы» мало. Кат не могла позволить себе большинство из тех вещей, которые подавала в журнале с таким блеском. Экстравагантность и дороговизна Лондона начали тяготить ее. Она устала поглощать из соображений экономии в несчетных количествах канапе на литературных ленчах, устала от застарелого табачного запаха, въевшегося в темно-красные ковры в лондонских пабах, от труб, которые лопались каждую зиму, когда случались холода, и от всех этих редакционных Кларисс, Мелисс и Пенелоп с их вечным верещанием, как прошлой ночью они буквально, совершенно промерзли до костей и что буквально никогда-никогда еще не бывало таких холодов. Холодно было всегда. И трубы прорывало всегда. Никому и в голову не приходило поставить нормальные трубы, чтобы они не лопались. Лопающиеся трубы были английской традицией, как и многое другое.
Например, английские мужчины. Чтобы снять с тебя трусики, они завораживают тебя медоточивым голосом и потоком двусмысленностей, а затем, добившись своего, впадают в панику и убегают. Или остаются и ноют. Как скрипучая дверь. Если англичанин плачется вам в жилетку, вы должны считать это комплиментом. С его стороны это выражение особого доверия, он удостаивает вас чести узнать его подлинное «я». Его истинное, скулящее нутро. В сущности, так они представляли себе назначение женщины: слушать их нытье. Кат умела справляться с такой ролью, но не получала от этого ни малейшего удовольствия.
Между тем перед англичанками у нее было очевидное преимущество: она не принадлежала ни к одному классу. У нее не было класса, она была стоим собственным классом. Общаясь с английскими мужчинами во всех их возможных разновидностях, Кат чувствовала себя в безопасности — они не могли прилепить к ней никакого социального ярлыка, не могли определить при помощи детекторов, которые у них всегда при себе, в карманах штанов, на языке какого класса она говорит, и не могли задеть ее стоим мелким снобизмом, столь обогащавшим их внутреннюю жизнь. У этой свободы была оборотная сторона — Кат оставалась для всех чужой. Она приехала из колоний — такая раскованная, такая энергичная, никого здесь не знает, и, стало быть, можно не опасаться последствий. Перед ней можно открыть любые тайны, как в исповедальне, а потом уйти, не чувствуя угрызений совести.
И конечно же, она чересчур умна. Английским мужчинам присущ дух соперничества, они любят побеждать. Несколько раз это причиняло ей боль. Дважды пришлось делать аборт, потому что мужчины, с которыми она была близка, не признавали иных вариантов. Она научилась говорить, что не хочет иметь детей, а если вдруг в ней проснется материнский инстинкт, то заведет себе хомячка. Жизнь стала казаться слишком длинной. Запасы адреналина истощались. Скоро ей будет тридцать, а будущее не сулило никаких перемен.
Так обстояли дела, когда объявился Джералд. «Ты потрясная», — сказал он, и это было именно то, что она хотела услышать, даже от него, даже при том, что слово «потрясный» устарело, как прически пятидесятых годов. Она была готова и к его голосу: ровному, металлическому, носовому тембру уроженца Великих озер, с отчетливым твердым «р» и полным отсутствием театральности. Нормальный скучный голос. Так говорят у нее на родине. Она вдруг почувствовала себя в изгнании.
Джералд прощупывал почву, Джералд заманивал. Он много слышал о ней, видел ее работы, разыскивал ее. Он рассказал, что крупная компания в Торонто собралась издавать журнал мод, шикарный и, конечно же, интернациональный по содержанию, но уделяющий внимание и канадской моде, со списком магазинов, в которых можно купить рекламируемые товары. В этом отношении они будут выгодно отличатся от американских журналов, которые уверяют читателей, будто туалеты от Гуччи можно купит только в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. Как бы не так, времена изменились, теперь все что угодно можно найти в Эдмонтоне! В Виннипеге!
Кат слишком долго не была дома. Канадская мода — такое возможно? Было бы вполне по-английски сострит, сказав, что «канадская мода» — это оксюморон. Но Кат промолчала, прикурила от зажигалки в ядовито-зеленом кожаном футляре (разрекламированной в майском номере «Лезвия бритвы») из бутика в Ковент-Гардене и взглянула Джералду в глаза.
— Бросит Лондон нелегко, — произнесла она ровным голосом и окинула взглядом модный ресторан на Мэйфер, где они заканчивали ленч; Кат выбрала это место, поскольку платил он. Она не стала бы выбрасывать столько денег, чтобы поест. — Где же я буду обедать?
Джералд заверил ее, что теперь рестораны Торонто — лучшие в Канаде. Он с радостью станет ее гидом. Они побывают в превосходном китайском ресторане, в роскошном итальянском. Он помолчал, переводя дух, и вдруг спросил:
— Я хотел полюбопытствовать. Насчет твоего имени. Кат — это такая дикая кошка?.. — Ему понравилась двусмысленность придуманной шутки, но Кат приходилось слышат такое не раз.
— Нет, — ответила она. — Это «Кит Кат». Шоколадка. Тает во рту. — Посмотрела на него своим убийственным взглядом в упор и усмехнулась, чуть скривив рот.
Джералд смутился, но не отступил. Ее хотят, в ней нуждаются, от нее в восторге — вот суть его слов. Им нужен человек со свежим, новаторским подходом и с ее опытом — иными словами, они готовы платит за это большие деньги. Но кроме денег ее ждет вознаграждение другого рода. Участие в создании исходной концепции, в формировании всей художественной стилистики и полная свобода действий. Он назвал сумму, от которой у Кат перехватило дыхание, но, разумеется, она не подала вида. Теперь она поумнела и научилась скрывать заинтересованность.
И она вернулась, через три месяца оправилась от культурного шока, посетила превосходный китайский ресторан и роскошный итальянский и при первой же возможности соблазнила Джералда, прямо в его кабинете младшего вице-президента. Его наверняка никогда не соблазняли в такой обстановке — если вообще соблазняли. Хотя все произошло после окончания рабочего дня, рискованность ситуации привела его в неистовство. Сама идея. Ее дерзость. Кат в супермодном лифчике, который он видел только в рекламе белья в воскресных выпусках «Нью-Йорк тайме», стоя на коленях, расстегивала Джерадцу брюки прямо перед фотографией его жены в серебряной рамке, фасующейся на письменном столе рядом с немыслимой подставкой для шариковых ручек. В ту пору он был настолько правильным, что чувствовал себя обязанным сначала снять обручальное кольцо и аккуратно положить его в пепельницу. На следующий день он принес ей коробку шоколадных трюфелей от «Дэвида Вуда». Лучшие трюфели, подчеркнул он, боясь, что она не оценит их качества. Кат нашла это банальным, но в то же время милым. Банально, мило, рассчитано на впечатление — в этом был весь Джералд.
В Лондоне она никогда не снизошла бы до такого, как Джералд. Он не был ни забавным, ни сведущим, не был обаятельным собеседником. Но он легко загорался, легко поддавался влиянию — он был чистым листом бумаги. На восемь лет старше нее, однако казался намного моложе. Ей нравилось, как он втайне, по-детски радовался собственной порочности. И был благодарным. «Просто не верится, что это правда», — повторял он гораздо чаще, чем следовало, и главным образом в постели.
Причины такой благодарности Кат поняла, встречаясь с женой Джералда на скучных вечеринках в редакции. Законченная ханжа. Ее звали Шерил. Судя по прическе, она до сих пор пользовалась крупными бигуди и дешевым лаком для волос. Ее ум был подобен дому, в котором все комнаты оклеены одинаковыми обоями от Лоры Эшли: ровные ряды нерасфывшихся бутончиков в пастельных тонах. Наверное, занимаясь любовью, она надевала резиновые перчатки, а потом ставила галочку в списке домашних дел. Слава Богу, с очередной грязной работой покончено. Она смотрела на Кат с таким видом, будто хотела сбрызнуть ее освежителем воздуха. Чтобы отыграться, Кат представляла себе ванную Шерил; вышитые лилиями полотенца для рук, пушистые чехлы на сиденьях унитазов.
Между тем дела в журнале шли плоховато. Хотя Кат не знала недостатка в деньгах для воплощения своих замыслов и работа в цвете позволяла ей испытать себя на новом поприще, она не получила обещанной Джералдом свободы. Приходилось считаться с советом директоров, которые все до одного были мужчинами, бухгалтерами или, по крайней мере, ничем от них не отличались — осторожные и медлительные, как кроты.
— Это же просто, — втолковывала им Кат. — Вы обрушиваетесь на читателей, демонстрируя, как им следует одеваться, и заставляете их почувствовать неловкость от того, что они выглядят иначе. Вы работаете на стыке реальности и восприятия. Поэтому читателей нужно непрестанно ошарашивать чем-то новым, чего они еще не видели, чего у них нет. Вы их будоражите — они покупают.