— Помню.
Мы заглянули в колодец.
— А мама говорила, что никакое это не привидение. Что тоща вечером ты видел здесь старуху зеленщицу, — сказала сестра. — Но я ей не верила и никогда одна сюда не ходила.
— Мама и мне это говорила. Будто старуха сама призналась, что это была она. Шла напрямик через наш сад. Представляю, каково ей было перелезать через ограду.
Кикуко прыснула. Потом повернулась спиной к колодцу и обвела взглядом сад.
— Мама по-настоящему никогда тебя не винила, — сказала она совсем другим тоном. Я молчал. — И часто говорила, что они с отцом сами виноваты — дурно тебя воспитывали. И что мне они уделяли больше внимания, поэтому я и выросла такая хорошая. — Она подняла на меня глаза. Озорная улыбка снова заиграла у нее на лице. — Бедная мама, — помолчав, сказала она.
— Да Бедная мама.
— Ты вернешься в Калифорнию?
— Не знаю. Посмотрим.
— А что случилось с… с ней? С Вики?
— С этим покончено, — сказал я. — В Калифорнии меня ничто не держит больше.
— А мне стоит ехать в Америку, как по-твоему?
— Почему бы нет? Не знаю. Тебе там, наверное, понравится. — Я оглянулся на дом. — Пойдем, что ли, обратно? Может, отцу надо помочь с ужином.
Но сестра снова свесилась над колодцем.
— Не вижу никаких привидений, — сказала она. Голос отозвался слабым эхом.
— А что, отец очень удручен крахом фирмы?
— Не знаю. Его не поймешь. — Она вдруг выпрямилась и обернулась ко мне. — Он тебе рассказал о старом Ватанабе? Знаешь, что он сделал?
— Говорят, покончил с собой.
— Мало того. Он всю семью отправил на тот свет. Жену и двух маленьких дочерей.
— Да что ты?
— Такие прелестные были девчушки. Он открыл газ, когда они спали. А потом вспорол себе живот кухонным ножом.
— То-то отец говорит: «Ватанабе — человек твердых правил».
— Психопат. — Сестра снова заглянула в колодец.
— Осторожно. Не то свалишься.
— Не вижу никаких привидений, — повторила она. — Ты меня все время обманывал.
— Я не говорил, что оно живет в колодце.
— Где оно тогда?
Мы снова оглядели сад. День почти угас. Я показал на небольшой просвет между кустами, шагах в десяти от нас.
— Вон там. Вон там я его видел.
Мы смотрели на светлую прогалину.
— Какое оно было?
— Толком не разглядел. Было темно.
— Но что-то ты все-таки различил?
— Я же говорю — старуха. Стояла вон там и следила за мной.
Как зачарованные, мы не могли отвеет глаз от прогалины.
— В белом кимоно, — сказал я. — Несколько прядей выбились из пучка, и их трепал ветер.
Кикуко толкнула меня локтем:
— Ну, хватит. Ты снова хочешь меня напугать.
Она растоптала окурок, постояла в раздумье, глядя себе под ноги. Пинком зарыла его в сосновые иголки и снова улыбнулась.
— Пойдем посмотрим, как там ужин, — сказала она.
Отца мы застали в кухне. Он покосился на нас, не отрываясь от своего занятия.
— Отец стал настоящим поваром, — со смехом объявила Кикуко. — С тех пор, как сам хозяйничает.
Отец холодно взглянул на нее.
— Чем тут гордиться? — сказал он. — Иди-ка помоги мне.
Сестра помедлила. Потом шагнула к шкафу, взяла висящий на ручке ящика передник.
— Осталось сварить овощи, — сказал ей отец, — и последить за тем, что стоит на плите.
Он поднял голову и некоторое время смотрел на меня странным взглядом.
— Думаю, тебе интересно взглянуть на дом, — сказал он наконец. Положил палочки для еды, которые все это время держал в руках. — Ты так давно здесь не был.
В дверях я оглянулся, но Кикуко стояла к нам спиной.
— Славная она девочка, — сказал отец.
Он водил меня из комнаты в комнату. Я и забыл, какой это большой дом. Скользили раздвижные перегородки, открывалась следующая комната. Везде была поразительная пустота. В одной из комнат свет не зажегся, но в бледном свете, падавшем из окон, белели все те же голые стены и татами.
— Для одного человека дом слишком велик, — сказал отец. — В эти комнаты я теперь и не заглядываю.
Наконец он отворил дверь в комнату, набитую книгами и бумагами. Вазы с цветами, на стенах — картины. И что-то стоит в углу на низком столике. Я подошел ближе и увидел, что это — пластмассовая модель линкора, какие клеят мальчишки. Она стояла на газете; рядом рассыпаны кусочки серой пластмассы.
Отец усмехнулся. Подошел к столу, взял в руки модель.
— Когда фирмы не стало, — сказал он, — у меня появилось больше свободного времени. — Он снова засмеялся, и что-то странное послышалось мне в его смехе. На короткий миг лицо его приняло почти нежное выражение. — Немного больше свободного времени.
— Просто не верится, — сказал я. — Вы всегда были так заняты.
— Наверное, даже слишком. — Он посмотрел на меня и скупо улыбнулся. — Мне следовало быть более заботливым отцом, наверное.
Я засмеялся. Он задумчиво разглядывал линкор. Потом поднял глаза.
— Не хотел тебе говорить, но, наверное, лучше сказать. Думаю, смерть твоей матери не случайна. У нее было много печалей. И разочарований.
Теперь мы оба стояли, уставившись на пластмассовый линкор.
— Но ведь не могла же матушка ожидать, — наконец произнес я, — что я останусь здесь навсегда.
— Видимо, ты не понимаешь. Не понимаешь, каково приходится родителям. Мало того, что теряешь детей. Во имя чего их теряешь — вот вопрос. — Он повертел кораблик в руках. — Надо бы получше приклеить эти катера, тебе не кажется?
— Может быть. Но вообще, по-моему, здорово получилось.
— В войну я одно время служил на корабле вроде этого. Но всегда мечтал об авиации. Представлял себе так: если враг потопил твой корабль, остается только барахтаться в воде и надеяться, что тебя спасут. А самолет — другое дело, там всегда есть последний выбор. — Он поставил кораблик на стол. — Должно быть, война для тебя — пустой звук.
— В общем-то, да.
Он обвел комнату взглядом.
— Ужин, наверное, готов, — сказал он. — Ты, я думаю, проголодался.
Стол был накрыт в тускло освещенной комнате рядом с кухней. Единственный источник света — большой фонарь над столом; остальное в тени. Мы поклонились друг другу и начали есть.
За столом говорили мало. Я вежливо похвалил еду, Кикуко в ответ только хихикнула. К ней как будто вернулось первое оживление. Отец несколько минут молчал.
— Тебе, должно быть, странно, что ты опять в Японии, — наконец заговорил он.
— Да, пожалуй, немного странно.
— Должно быть, уже жалеешь, что уехал из Америки.
— Самую малость. У меня там почти ничего не осталось. Одни голые стены.
— Понимаю.
Я через стол посмотрел на него. В скудном свете лицо у него было замкнутое и грозное. Длилось молчание.
Вдруг я увидел что-то в глубине комнаты. Сначала еще продолжал есть, но потом замер с палочками в руке. Отец и сестра заметили это, взглянули на меня с удивлением. А я сидел, усгавясь в полутьму за спиной отца.
— Кто это? Там, на фотографии?
— На какой фотографии? — Отец оглянулся, чтобы понять, куда я смотрю.
— В самом низу. Старуха в белом кимоно.
Отец положил палочки. Посмотрел на фотографию, потом на меня.
— Это твоя мать, — жестко сказал он. — Ты что, не узнаешь свою мать?
— Мама… Понимаете, темно. Ничего не видно.
Несколько секунд все молчали. Потом Кикуко встала.
Сняла со стены фотографию и протянула мне.
— Здесь она кажется гораздо старше, — сказал я.
— Это незадолго до смерти, — сказал отец.
— Темно. Я не разглядел.
Я поднял глаза и увидел, что отец протягивает руку. Я отдал ему фотографию. Он пристально посмотрел на нее и передал Кикуко. Сестра послушно встала и повесила фотографию на место.
Посреди стола стояла большая накрытая крышкой кастрюля. Когда Кикуко снова села, отец подался вперед и снял крышку. Облачко пара вырвалось из-под нее и, клубясь, поднялось к фонарю. Отец подвинул кастрюлю ко мне.
— Думаю, ты не наелся, — сказал он. Пол-лица у него было в тени.
— Благодарю. — Я поднес палочки к горшку. Пар обжег мне пальцы. — Что это?
— Рыба.
— Пахнет очень вкусно.
В супе плавали ломтики рыбы, свернувшиеся чуть ли не в шарики. Я выудил один и положил себе в чашку.
— Бери еще. Здесь много.
— Спасибо.
Я взял себе еще и подвинул кастрюлю к отцу. И стад смотреть, как он кладет рыбу в свою чашку — несколько кусков. Мы с ним подождали, пока Кикуко возьмет себе порцию.
Отец поклонился мне.
— Думаю, ты проголодался, — снова сказал он. Потом положил в рот кусок рыбы и принялся жевать.
Тогда и я выбрал кусочек и отправил в рот. Рыба была нежная, мягкая. Мы ели в молчании. Прошло несколько минут. Отец поднял крышку, и снова пошел пар. Все положили себе еще.
— Последний кусок ваш, — сказал я отцу.
— Благодарю.
Когда мы покончили с едой, отец сыто зевнул и сказал, потягиваясь:
— Кикуко, приготовь чай, пожалуйста.
Сестра посмотрела на него и молча вышла. Отец поднялся.
— Давай перейдем в фугую комнату. Здесь жарковато. Я встал и пошел за ним в чайную комнату. Большие раздвижные окна были открыты, и из сада задувал ветерок. Мы сидели и молчали.
— Отец, — проговорил наконец я.
— Да?
— Кикуко говорит, что Ватанабе-сан умертвил всю семью. Отец опустил глаза и кивнул. Казалось, он погрузился в глубокую задумчивость.
— Ватанабе был очень предан делу, — сказал он в конце концов. — Крах фирмы был для него страшным ударом. Боюсь, это дурно на него повлияло.
— Вы думаете, то, что он сделал… Это ошибка?
— Ну, конечно. А ты что, думаешь иначе?
— Нет-нет. Конечно, нет.
— На свете много чего есть, кроме работы, — сказал отец. — Да.
Мы снова замолчали. Из сада доносился стрекот цикад. Я посмотрел во тьму за окном. Колодца не было видно.
— Что ты намереваешься делать теперь? — спросил отец. — Останешься пока в Японии?
— Честно говоря, я так далеко не загадывал.