Почувствовав ее испуг, он отнял руку и грустно покачал головой.
– Нет! Нет, Жанна. Я не трону тебя, если только ты сама не пожелаешь. Да хранит меня Господь от вероломства!
– Граф! Я преклоняюсь…
Их руки тихо скользили по лицам, вдоль волос, похожие на летучих мышей. Они были как слепые и наслаждались прикосновениями. Жанна наклонилась к рыцарю, у которого кружилась голова. Они изучали друг друга безмолвно.
В обстановке постоялого двора, в окружении постоянного меняющихся лиц, мужчин, обладающих разного рода достоинствами, Жанна не была целомудренна. Но все же она была девственницей, и еще ни один мужчина не коснулся ее юности. И вот теперь она была полна знанием, спавшим в глубинах ее женской природы, смутными предчувствиями будущих наслаждений, и наслаждения этой минуты, похожего на легкую щекотку внутри просыпающегося лона.
Ей казалось, что для нее хватит прикосновений, ласк, порхающих по ее коже. Связь с мужчиной представлялась ей актом насилия, грубой эксплуатации женских недр. Этьен вдыхал аромат ее волос, кожи, отполированной лунным светом, мышцы его дрожали от прикосновений к женщине и пробудившаяся мужская сила томила его.
– Скажи! Скажи, Жанна, питаешь ли ты чувство ко мне? Любишь ли ты меня? – спрашивал Этьен прерывающимся шепотом.
Жанна молчала. Она не знала, что ответить, она вся обратилась в слух. Страх снова вернулся. Неопытность стесняла ее. Он покрывал ее поцелуями, огненными и жадными, он будто наносил ей раны и зализывал их языком. Жанна поняла, что ей предстоит расстаться с девственностью, и пожелала этого.
– Останемся, – сказала она. – Здесь хорошо.
Граф отстегнул перевязь, и меч упал на песок. Дрожащими руками он раздел ее донага. Жанна хотела прикрыться плащом, но он удержал ее. Он смотрел на тонкое гибкое тело, глаза его блестели. Он уже не был нежен. Он задыхался. Его горячие руки стали касаться ее бедер, ног, она тихо вскрикнула, а дыхание приобрело несвойственную девушке хриплость. Вдруг Этьен в яростной страсти обнажился сам, и они упали на песок, сплетаясь руками и ногами.
Все произошло естественно и без стеснений, они смотрели в глаза друг другу, и это было похоже на насилие. Лицо Жанны исказила гримаса боли, она пронзительно вскрикнула, и этот крик подхватила острокрылая птица, метнувшаяся над шумным, пенящимся морем с сапфировой полосой на горизонте. Этьен смотрел на свою возлюбленную с восторгом удовлетворения, проистекавшем из его горячих чресел.
Алое солнце поднималось над Средиземным морем, огненный диск перечеркивал черные силуэты птиц, и это было похоже на метущиеся сердца.
Всадник, державший в объятиях девушку, плавно удалялся по побережью виноцветного неба, пока не растаял в дымке. Они молоды, влюблены, они едва избегли смерти. Но перед ними стоит нелегкая задача – спастись от инквизиции, ибо паук оплел уже всю Европу. Предоставим же им море, парусники, острова. Быть может, они найдут пристанище в Египте, или в Поднебесной Империи, что лежит за краем земли.
Позорная охота на ведьм будет продолжаться в Европе еще три с лишним столетия, сея вокруг смуту и ужас, укореняя в среде верующих садистское отношение к женщине, предательство, равнодушие к человеческой боли и страданиям. Процессы против ведьм – это образец зверств, неподвластных осмыслению, обличение римских пап, освящавших эти преступления.
Что до остальных героев нашего повествования, то число их невелико, и мы приподнимем завесу, скрывающую их жизнь во мраке столетий.
Грек Диагор, покинув Полис-на-Скале, с превеликими трудностями добрался на родину, где серебристо-снежные облака собираются над Парнасом. Несколько лет не видел он милой сердцу Греции, скрываясь от властей. А по возвращении, недолго думая, занялся привычным ремеслом, нанялся на пиратское судно. По-правде сказать, Диагор не страшился смерти, не боялся позора, которого ему так и не удалось избежать. Пиратский корабль был захвачен судами португальского королевского флота, и несколько оставшихся в живых, истекающих кровью моряков, во главе с Диагором, были взяты в плен. Им устроили показательную казнь: бичевали, потом повесили на реях.
Диагор сдержал слово. Он пронес через годы образ Жанны, девушки, прекрасной как сон ребенка. В самые тяжелые дни он в мыслях разговаривал с ней, и в минуту смерти улыбнулся, отвечая на ее улыбку.
Инквизитор Гийом де Бриг убедился, сколь непостоянна фортуна. Известие об измене графа де Ледреда, мрачного и могущественного монаха-доминиканца Патрика достигла папского двора, и инквизитор был срочно вызван на аудиенцию в Авиньон. Но, не выдержав потрясения, меланхоличный де Бриг, с мучнисто-белым лицом и голосом евнуха, скончался по дороге.
Постоялый двор супругов Рюйи знавал всякие времена, но Масетт, все такая же толстая и веселая, привечала гостей и одинаково бывала приветлива, если путник не жалел золотых экю, или робко расплачивался последними су. Еще долго над «Каторгой» вился дымок очага, кабатчица повелевала своим робким мужем, а медный черпак в ее красной руке еще долго был грозным оружием. Жанну она не забыла, и порой в конце дня, после чарки подогретого вина на глаза ее наворачивались слезы.
Что же сталось с нашими главными героями – неизвестно. Представим читателям определить их судьбу.
Леди Генри
ГЛАВА 1
Эта сонная станция была конечным пунктом его путешествия. Вагон дернуло в последний раз, и сумеречный вид в окне отяжелел и утвердился. Рассвет только-только прорастал, серые хлопья падали отвесно и уходили во мрак, и, вглядываясь в загадочное преобразование мира, Джон Готфрид едва различал черные силуэты деревьев и мятущиеся тени на перроне. Свет на вокзале был таким тусклым, что казалось, будто стройные стрельчатые окна здания медленно опускаются в мягкий качающийся прах. Джон прижался лбом к стеклу и вздохнул. Конечно же, он готов, все взвешено и жизнь не стоит на месте. В конечном итоге – все бренно, кто знает, быть может, и потери – ниспосланная нам милость.
Перрон постепенно оживал, толпа потекла к главному входу. Джон смотрел на полицейского, дежурившего под часами, замершими на полуночи; на нищего, расположившегося в нише, ноги которого были иссечены светом и тенью; на площадь за вокзалом и длинные автомобили у низкого парапета в тусклой цепочке огней…
Он будто внезапно утратил ощущение бытия, нити, соединяющие его с людским потоком, оборвались, и Джон переживал события, беспорядочно тревожащие его память, события, произошедшие недавно, но слишком ужасные, чтобы быть правдой. Образы смешивались между собой, сцеплялись и раскалывались, наполняя болью его сердце, и Вики смотрела на него все тем же взглядом, в котором смешивались любопытство, нежность и крошечная доля покоя.
Конечно, он ни в чем не виноват, все случилось так, как случилось. Но на самом деле это только пустые слова, запоздалое утешение.
Он взял чемодан и вышел на улицу. За ночь заметно подморозило и деревянный настил перрона, казалось, стал звонче.
Перед Джоном, подобно океану простирался вокзал, и он все не решался отпустить блестящий ледяной поручень. Стоял глухой гомон, слышались шаги, поминутно проходили незнакомые, таинственные для него люди, смешивались запахи вагонной смазки и женских духов. Он тяжело дышал, стараясь подавить нервный приступ, глаза его скользили, и он убеждал себя в том, что на самом деле вокзал мал и скучен, всего лишь вход в провинциальный город.
В трех футах от Джона стояли господин в коротком пальто и дама под темной вуалью, – Джон видел только ее смеющийся рот и крупные зубы. Фонарь освещал их с одного боку, изо рта вырывались облачка пара. Его это всегда странным образом умиляло – морозное дыхание влюбленных – и Джон в смущении отводил взгляд. Снег усилился, и уже не парил, а сыпал наискось, попадая в уши и забиваясь под шарф. Мужчина – случайный в этой мгле, в этой снежной пелене – обернулся и уставился на Джона, потом спокойно заслонил собой даму.
Все вдруг оказалось далеким от реальности, таким ничтожным и зыбким, что он почувствовал себя вырванным с мясом из привычной почвы, бессмысленным, обманутым, истекающим влагой чувства. Рассвет еще только занимался, но Джон уже знал, что небо будет ясное, сверкающее как лезвие. Он закурил и почувствовал себя лучше.
Джон Готфрид был последним отпрыском благополучной и состоятельной семьи, глава которой, Роджер Готфрид, имел небольшое предприятие по выделке шерсти. Но бизнес рухнул по причине позорной разорительной войны, которая не принесла Британии ни германских колоний, ни владений на Ближнем Востоке, и семья оказалась на пороге банкротства. Отец Джона еще пытался поправить состояние спекуляциями, которые подорвали его нервное здоровье. Роджер был коммерсантом иного плана, и черный рынок не принял его, в то время, как экономический кризис ужесточил отбор. Семья окончательно оказалась на пороге разорения. Подавленный бедами отец покончил с собой, а за ним в мир иной отправилось почти все его несчастливое семейство. Спустя два месяца вдова Роджера, так и не сумевшая смириться с нищетой и позором, лишилась сероглазой девятнадцатилетней Лидии, утонувшей в реке. Тело подняли на поверхность спустя несколько часов; в открытых глазах утопленницы бежали облака. Госпожа Готфрид будто лишилась рассудка. Вернувшись с кладбища она легла и уже больше не вставала. Джон отчетливо помнил громадные липы, старую, давно не беленую ограду, гомон птиц и мучительно звонко лопающиеся корни трав под лопатой. Он уходил от этого места, где оставил мать, последнего близкого ему человека, под опрокинутым лазурным небом, под небом Англии, и колокол провожал его, и старый пиджак морщился на сутулой спине. Были другие образы, Джон думал о том, насколько же они явственны.
Четыре года юноша отчаянно боролся, чтобы сохранить крохи семейного состояния, но череда несчастий, упадок экономики и новое неожиданное банкротство лишило его на время самих жизненных сил. Ему казалось, что сердце его набухает от гнева, наполняется кровью, хотелось кричать и излить на кого-то свое бешенство. Но он остался один, и во что бы то ни стало, хотел выжить. Джон не был уничтожен, только разбит, и ему вновь пришлось собирать себя по частям. Он работал грузчиком на оптовом рынке, дорожным рабочим, мусорщиком, в конце концов, ум, энергия, знания, получен