Лорд Генри разглядывал ее, не скрывая своего восторга, а затем, низко, сдержанно поклонившись, поцеловал протянутую руку.
– Прости меня, Энтони, милый, за все страдания, что я невольно причинила тебе, – сказала Адель, ласково глядя в глаза мужа. – Я знаю свою вину и не отрицаю ее. По прошествии времени я поняла, что ты и наш сын значите для меня. И теперь я у твоих ног и смиренно прошу простить не только на словах. Прости меня сердцем, Энтони!
Она взяла руку мужа, приветливо протянутую ей, и легко прикоснулась к ней губами. Взволнованный, побежденный, лорд Генри привлек Адель в свои объятия и поцеловал мочку ее изящного уха, в которой сверкнул крошечный бриллиант. Эту трогательную сцену наблюдали все слуги замка во главе с Уотсоном, вышедшие встретить хозяйку.
– О, Энтони, милый! – воскликнула Адель со слезами на глазах. – Если бы ты знал, как важно для меня твое расположение. Великодушие – вот главнейшее твое достоинство!
Джон и Анри в растерянности стояли в отдалении. Четверть часа назад они видели перед собой неприступную царицу и вдруг такое перевоплощение – кроткая овечка, блудная дочь! Раскаяние, слезы.
– Какое позерство! – пробормотал Анри.
Лорд Генри приветливо кивнул Габриэле, которая зардевшись стояла позади Адели, подал графине руку и повел в предназначенные ей покои. Она спокойно поднялась по лестнице, отметив вскользь, что коллекция оружия значительно пополнилась. О, она знала эту необычную и опасную страсть мужа!
– Милый! – с гримасой легкого превосходства сказала она. – Я вижу, ты не изменяешь своим привычкам. Я обязательно уделю время твоим экспонатам, как только отдохну и приду в себя после дороги. Думаю, ты расскажешь мне много интересного.
– Милый, – продолжала Адель, – разреши представить тебе мисс Габриэль Джонсон, мою компаньонку и подопечную. Это милое, очаровательное дитя, и мне бы хотелось, чтобы она вошла в наш дом не как прислуга, но как член семьи.
– Да, Адель, у нас будет время поговорить, – кивнул граф. – А сейчас идем, дорогая, я покажу тебе твои покои. Их заново отделали и кое-что перестроили. Я нанял знаменитого архитектора из Берлина. Очень толковый малый! Привез своих специалистов по декору и художников. Идем, идем! Уверен, ты будешь поражена.
С улыбкой опираясь на руку графа, Адель поднялась по главной лестнице, прошла узкий коридор и вступила на винтовую лестницу, ведущую в ее апартаменты. Габриэль неслышно ступала следом.
– Милый, тебе бы следовало сделать лифт, – заметила она, слегка сдвинув брови. – Все это похоже на хождение по горам.
Они миновали маленькую гостевую, ванную и поднялись на несколько закругленных ступенек, отделанных стальными пластинами. На верхней площадке у стены возвышалась изящная статуя кошки из черного дерева. Адель с удивлением заметила, что Энтони не забыл и ее маленьких странностей: любви к изображениям разного вида кошек. На этой площадке начинался мир изящества, неги и цветов. Повсюду в больших и миниатюрных хрустальных вазах стояли букеты роз, бутоны которых были полураскрыты и влажны. Прямо был вход в обширную гардеробную, где, благодаря искусной подсветке и зеркалам, все искрилось и переливалось. Габриэль восхищенно ахала. Адель же спокойно рассматривала интерьер с видом пресыщенной дивы, то и дело устремляя на мужа ласковый взгляд. Они вошли в спальню. Все здесь, и резной портал камина, и картины в золоченых рамах, и обширная кровать с пологом, были отмечены чувством меры и хорошим вкусом. Окно было украшено буйной южной растительностью. Эта оранжерея более всего понравилась Адели.
Габриэле показали ее комнату и девушка с благодарностью, расслабленно опустилась в кресло.
Как только супруги остались одни, Адель увлекла графа в будуар и усадила в кресло, бросившись перед ним на колени и прижавшись щекой к его ногам. Слезы заструились по ее прекрасному лицу. Лорд Генри приподнял жену за плечи, жадно вглядываясь в ее облик, так мучивший его по ночам, наслаждаясь новой болью узнавания, желания, которое он с трудом сдерживал. Он старался успокоить ее, уверяя, что простил до конца, что никогда не попрекнет прошлым. Он осторожно снял с нее шляпку, провел дрожащими пальцами по линии бровей, носа, губ, маленького упрямого подбородка. Она глядела в его глаза так пристально, что у него заныли зрачки и стало жарко в груди. Наконец-то Адель рядом с ним. Как он ждал этого! Она, не смущаясь, помогла ему снять пиджак и вынула янтарные запонки из манжет. Когда Адель расстегнула ворот и узкой ладонью спустила платье с плеча, он застонал и страстно привлек ее к себе.
– Осторожно, прическа! – воскликнула она. – Ты просто мальчишка. Мой большой сумасбродный мальчишка.
Но он не слушал больше. Он слышал только, как колотится сердце, и руки его жадно скользили по изгибам женского тела.
Потом Адель долго лежала в голубоватой воде со взбитой пеной, наслаждаясь теплом, запахом лаванды и чувствуя приятную слабость во всем теле. После купания Адель, довольная и умиротворенная, улеглась на диване и с торжествующей улыбкой предалась мечтам. Потом незаметно для себя уснула.
Адель не была пошлой кокеткой, ставящей во главу угла количество связей. Она дорожила честью и блестящим положением в обществе. К тому же гордость и эгоизм, присущие ей, были стражами от любого бесчестия. Но по природе своей необузданная, пылкая и страстная, она порывисто отдавалась своим чувствам. Любовь была для нее целью, и она всегда искала ее. Эта женщина обладала сложным характером. Она умела быть безмерно великодушной, но, встречая на своем пути сопротивление, не останавливалась ни перед чем, чтобы сокрушить преграды и добиться желаемого. Обстоятельства жизни еще больше развили некоторые ее недостатки. Оставшись сиротой в раннем детстве, она вышла замуж в пятнадцать лет за своего опекуна, человека старше ее на двадцать четыре года, боготворившего ее. Граф Генри предупреждал все ее капризы, окружал роскошью, баловал. Она привыкла относиться к жизни как к приятному приключению, где перед ней с легкостью открывались все двери. Собственная красота стала для Адели своеобразным фетишем, и она поклонялась ей. Рано узнав вкус тонких чувственных наслаждений, она стремилась снова и снова испытывать их. Ни к кому по-настоящему не привязанная, леди Генри не считалась с чужими желаниями. Мужчин она поражала своими чарами, но, добившись победы, тотчас остывала, заставляя страдать очередную жертву. Это была истинная яркая, властная львица. Каждый мужчина, который к ней приближался, должен был сделаться ее рабом. Так, в сущности и было. Тонким, изощренным кокетством она его привлекала, но вскоре интерес пропадал, и взгляд сирены искал новую жертву. Это была опасная игра, послужившая началом несогласия между супругами. Бедный граф страдал от ревности, любви к этой нежной и жестокой нимфе, но больше всего – от сознания собственного бессилия, ибо понимал, что такая женщина, как Адель не может принадлежать ему одному. Напрасно он просил, увещевал, запрещал. Аделью владела страсть покорять мужчин, заставлять их терять голову и трепетать от одного только ее взгляда, быть во всем послушными ей. К тому же, лорд Генри не мог прямо обвинить жену в измене. Новое искушение подобного рода, любовь, вспыхнувшая вдруг в сердце гордой графини к молодому офицеру, изменили ход событий, и несчастный граф потерял свою возлюбленную. Правда, сколько мог, он держал ее в поле зрения, ибо любил искренне, чистой, жертвенной любовью. Он всегда готов был подставить руки, чтобы удержать ее от падения. Избалованная графиня жила на средства мужа, ни в чем не нуждаясь и ни в чем себе не отказывая. Но вдруг общество, его условности наскучили ей, и она, неожиданно для себя затосковала о муже и ребенке, которого год назад вернула в родовое гнездо. Может быть, семейные узы, жажда надежности и покоя, были не единственной причиной ее возвращения к мужу, но это Адель предпочитала держать в строгом секрете.
К обеду с прогулки вернулся Ричард, и Уотсон, принимая его промокшие башмаки, ибо юный граф неосторожно угодил в лесное озеро, с улыбкой сообщил, что прибыла ее светлость. Ричард, не веря ушам своим, уставился на Уотсона, потом, пообещав домоуправителю полкроны за хорошую новость, с воплем радости ринулся наверх. С великими усилиями миссис Уиллис удалось его изловить и, увещевая, она повела упирающегося графа в гардеробную. Умывшись и переодевшись, мальчик побежал в покои графини и прямо с порога кинулся к ней с криком: «Мама, мама, дорогая мама, наконец, ты приехала! Наконец-то я вижу тебя!» Адель, благоухающая и свежая, очнулась ото сна и с улыбкой раскрыла объятия. Она смеялась, тискала и тормошила сына, а тот, опасаясь испортить прическу или измять платье, только слегка прикасался к ней, отвечая на ее ласки. Он был уже достаточно взрослый, чтобы понимать женскую красоту, и гордился своей матерью.
– Как я рада видеть тебя, мой кумир! – восклицала графиня и отмечала изменения, произошедшие в его облике. – Как ты изменился, сын, повзрослел! Теперь я вижу перед собою юношу. Готовы ли вы стать моим рыцарем и совершать подвиги в мою честь, сэр Генри? – игриво спросила она.
– Да, миледи! Я к вашим услугам.
– Решено, я посвящаю вас в свои рыцари, Ричард. Отныне вы становитесь моим щитом и мечом! Я вверяю вам свое имя и честь! И еще любовь к тебе, мой милый мальчик.
Последние слова она произнесла негромко, с особой искренностью и теплотой. И, усадив мальчика подле себя на диване, она с особым участием стала расспрашивать его о жизни в замке.
Эту импровизацию, чувственную игру невольно наблюдал Анри, который поднялся в главную башню с целью повидаться с леди Адель до обеда, чтобы получше узнать ее. Он немало размышлял, прежде чем отправиться в ее покои. Но в конце концов, пришел к выводу, что имеет право поговорить со своей мачехой. В действительности, с первых минут он увлекся ею, но не признался бы в этом даже себе.
Растерянный Анри остановился на пороге, среди цветов и статуй маленького холла, у распахнутой двери будуара. Он многое бы дал, чтобы стать возлюбленным этой женщины, и столько же – чтобы никогда с ней не встречаться. Еще несколько месяцев назад, впервые увидев ее портрет, он обомлел, а, придя в себя, отрешенно и нежно вглядывался в ее полные тайной страсти глаза.