— На работу не пойдём до тех пор, пока не будет хлеба и харчей. И за те дни, которые были в дороге. Интендантство вам даёт на это деньги, а мы ничего не получаем из того, что нам полагается. Для этого есть закон!
Полковник посинел от злости:
— Так вы бунтовать? Отказ в повиновении, восстание? Каждому пятому из роты я прикажу пустить пулю в лоб!
Он судорожно хватался за револьвер, но футляр его оказался пустым. Тогда он крикнул солдатам:
— Патроны есть? Зарядить винтовки! Эй, сукины сыны, австрийцы, стрелять будем!
Конвоиры сняли винтовки с плеч, глупо посматривая на взводного. Тот пожал плечами и стал шептать полковнику:
— Ваше высокоблагородие, вы сами стрелять не смеете! Нужно доложить начальству, чтобы сперва приехала комиссия и сделала расследование, а кроме того, у нас всего по два патрона, если мы их расстреляем, то они нас убьют.
— Зарядить! — скомандовал полковник и смотрел, как неловкие солдаты вталкивали патроны в затвор винтовки. Затем обратился к роте: — Кто стоит за этими пятью? Кто не хочет идти на работу, выступай — будете расстреляны вместе с ними!
Ряды заколебались. Один вопросительно посмотрел на другого, и в это время раздался голос Швейка:
— Братцы, пускай нас расстреляют, зато мы умрём как солдаты. — И Швейк твёрдым шагом вышел к Головатенке. — Дозвольте сказать, что желаю пасть на поле брани и умереть не как какая-нибудь старая баба, а как солдат!
— Ну, молодцы, — зашептал портной, — не оставим же наших товарищей одних, выступим все!
Ряды заволновались, часть вышла, а часть осталась на месте. Тогда загремел голос Смочека:
— Круцификс, чего вы боитесь, пускай нас всех расстреляют. Вы думаете, что это будет больней, чем сдохнуть с голоду? Вы же знаете, что этот кровопийца нас обворовывает; черт возьми, да солдаты ли вы? Ни одна курва так не трусит.
Это помогло. Все заявили, что они желают быть расстрелянными. Евгения Васильевна испуганно бросилась к полковнику:
— Дорогой мой, родной мой, не надо стрелять, кого же будешь ты потом на работу посылать? Ведь столько денег, сколько нам нужно, ты сам не заработаешь. Пообещай им хлеба, пообещай им мяса, можешь пообещать и махорки. Они люди хорошие, на работу пойдут. Ведь ты мне обещал по сто рублей давать!
Казалось, что она упадёт перед ним на колени, из её глаз лились настоящие слезы.
Пленные кричали:
— Не пойдём на работу до тех пор, пока инженеры не выдадут нам плату на руки!
Полковник взволнованно обежал вокруг сарая, сопровождаемый плачущей любовницей, потом вернулся со слащавой улыбкой:
— Ну, голубчики, к чему этот шум? Будто бы вы, солдаты, на войне не были и не знаете, что всякое может случиться… Ну не было сегодня хлеба, вчера не было, но завтра-то будет обязательно, честное слово, завтра я его привезу. Ну, так и быть, сегодня отдохните, чаю попейте, рубашки выстирайте!
А затем он спокойно взял Евгению под руку и как ни в чем не бывало ушёл. И сейчас же после его ухода начали выбирать новую депутацию, которая должна была сообщить инженерам, что заработная плата должна выдаваться непосредственно пленным на руки, и они не пойдут на работу до тех пор, пока не будут в этом даны гарантии.
Инженеры охотно пообещали выполнить это условие без всяких колебаний и дали честное слово. Но в те времена в России вообще легко давали честное слово.
Русские дороги строились так: с полотна, по которому должна проходить дорога, устранялись камни, а затем с поля свозили глину и ровняли насыпь. Главный инженер Митрофан Фёдорович Лавунтьев в первый же день, как приступили к прокладке дороги, приехал к пленным на прекрасной вороной лошади и прочёл им лекцию о том, как строить дороги и как пользоваться транспортными средствами.
— Дорога должна быть ровная, — говорил он, — мягкая, чтобы у лошадей ноги не болели. Каждый большой камень — это препятствие для лошади и телеги. Лошадь может о него споткнуться, а колесо сломаться. На дороге можно оставлять камни до фунта весом, а все, что больше фунта, нужно отбрасывать в сторону, вот так!
Он слез с лошади, взял камень, попробовал его на вес и забросил его в рядом лежащее ржаное поле.
— Камни до фунта нужно будет зарывать тут же на дороге: разгребёте малость землю и туда его, — продолжал он. — Но только работайте честно, а то… мать! — Он погрозил плетью и уехал.
Пленные расселись по дороге, брали в руки камни и спрашивали друг у друга:
— Ну, как ты думаешь, тут фунт будет или нет? Свешай его, чтобы узнать, что мне с ним делать.
Некоторые были так добросовестны и заботливы, что ходили в канцелярию к инженерам и, показывая камень, спрашивали, что с ним делать: забросить ли его в поле, или оставить на дороге.
Рота во время работы была похожа на детей, которые играют в камешки. По общему соглашению был введён принцип разделения труда: одни решали, какие камни куда идут, другие готовили ямки, а третьи зарывали.
— Так, когда мы были маленькие, мы зарывали дохлых воробьёв, — говорили некоторые.
Все единогласно признали, что впервые они себя почувствовали хорошо в России. В лесу за гумнами и по берегу реки было много ягод, а если через четырнадцать дней инженеры дадут денег, то до мира можно легко продержаться.
Больных почти не было, и доктора «ловили мух». Ванек ходил вместе с пленными на работу, чтобы послушать их разговоры, а Марек в деревне познакомился с прекрасной еврейкой, говорившей по-немецки, и ходил к ней совершенствоваться в чешско-русско-немецко-еврейском языке.
— Братцы, — позвал однажды Горжин, — подите-ка, помогите вытащить камень, — такая глыба, что не могу её даже с места сдвинуть.
И он показал ногой на небольшой песчаный камень, величиной с кирпич.
— Сейчас, приятель, — отозвался пискун, — вот только дай мне закопать эту глыбу.
— Такой камень, — посмотрел на них Швейк, — ты можешь выбросить, если захочешь, глазами. Смотри на него и думай, чтобы он за тобою пошёл, а потом взглядом брось его в поле. Это называется гипнотизм, испытание воли. Он за тобой полезет, куда хочешь, вот что может делать сила воли. Я читал об этом книжку.
— Так вот делали итальянцы, — подоспел к разговору Смочек. — Когда я был в Италии на постройках, то у нас в партии был такой гипнотизёр. Однажды мы взрывали скалу динамитом, он выбрал себе большую глыбу, приблизительно в две с половиной тысячи кило, и впился в неё глазами. Минуты две смотрел на неё пристально, а потом начал качать пальцем. Глыба сперва шевельнулась, затем повернулась и наконец потащилась за ним туда, куда он хотел.
— Ребята, не разговаривайте, идёт полковник со своей женой, — сказал Ванек.
Полковник со своей дамой шли на прогулку. Она, в белом прозрачном платье с узкой юбкой, едва переставляла ноги, глядя на работу пленных. Возле некоторых она останавливалась и о чем-то их спрашивала, одаривая всех своей неотразимой улыбкой.
— На ней ничего нет, кроме этой юбки, — сказал Смочек, просматривая её против солнца.
А она, как бы чувствуя, что говорят о ней, остановилась и легко ударила его зонтиком.
— И не жарко вам в этом мундире со столькими заплатами?
— Я уж привык, — краснея, сказал Смочек. Старый Головатенко засмеялся:
— Посмотри-ка: солдат, а стыдится женщин. А ну, скажи-ка, брат, почему у тебя столько заплат на мундире?
— Когда я был в Омске, — сказал Швейк, притворяясь, будто он разговаривает с Горжином и не обращает внимания на Головатенко, — так у нас там в бараке был один мадьяр, он тоже ходил в мундире вот с такими заплатами. Оказывается, на фронте он был знаменосцем. Когда русские забирали их полк в плен, он, увидев, что со знаменем убежать нельзя, сорвал его и спрятал у себя в брюках. А потом, опасаясь, чтобы русские не нашли, он взял и зашил его к себе в мундир, а на мундир нашил заплаты.
Полковник навострил уши, а Швейк продолжал:
— А с одним полком случилось так, что когда русские наступали, то полковой казначей не успел спрятать полковую кассу, а в ней были одни тысячные. Тогда он сшил две рубахи, и между ними напихал, как вату, кредитки. Ну а когда оказался в плену, то все нашивал на эти рубахи заплатки, чтобы кредитки не промокли и не испортились. Ну да, такой миллион скрывать несколько лет не шутка. Такая штука случилась у нас в Сврабове. Один голубчик скопил несколько тысяч и спрятал их в козьем хлеву, а коза в это время была в интересном положении, и у неё появилась странная прихоть — аппетит на бумагу; она взяла и сожрала деньги. Так он потом от злости взял и продал её мяснику на убой вместе с этими тысячами за шесть золотых.
После этого разговора полковник вдруг загляделся на Смочека, как кот, почувствовавший мышь. Он нагнулся к нему, похлопал его по плечу и сказал властно:
— Идите за мной, у меня есть старый мундир, я вам отдам его. Вам, наверное, в этом очень жарко.
— Покорно благодарю, — усмехнулся Смочек, — но я побуду и в этом. Я не хочу носить русскую форму.
— Если вам я её даю, так вы её должны хотеть, — заорал полковник, уверенный, что он уже знает причину, по которой пленный так льнёт к этим тряпкам. — Ну, шевелись! Я сказал, что я вам дам форму, так значит дам. Я не позволю, чтобы вы своими тряпками позорили роту!
Он собственноручно взял Смочека за шиворот и поднял его с земли. Потом позвал двух солдат и приказал вести его в канцелярию. Сам он быстро вернулся, сообщил по дороге Евгении Васильевне, что за птицу он поймал.
— Может, у него австрийское знамя, а может, деньги зашиты. Деньги я оставлю себе, а знамя пошлю прямо в Петроград военному министру. Я думаю, меня не минет Анна или Владимир.
Когда вечером пленные возвращались к сараю, то они увидели, как на куче тряпок сидел Смочек и выбирал куски, подходящие для заплаток. На нем была надета форма старого Головатенко со срезанными погонами.
— Я защищался, как лев, но они силой стащили с меня мою одежду. Чего-то они там у меня искали. Швейк, тебе бы нужно было за это раскроить физиономию!