Во время долгого морского путешествия теряется всякое чувство времени. Один день тает и сливается с другим так, что их с трудом можно отличить друг от друга. Они растягиваются на недели, а недели, возможно, на месяцы, которые нельзя назвать ни длинными, ни короткими, а просто монотонным течением времени.
Единственное, что вносит свои изменения в непрерывное однообразие, – это изменения, происходящие в погоде. Дважды во время плавания они пережили шторм. В первый раз – через несколько дней после того, как Джек достаточно окреп, чтобы находиться на палубе, у него случилась сильная морская болезнь, как и у почти всех остальных.
Шторм свирепствовал дня три или четыре, и в какой-то момент Джек подумал, что бриг, должно быть, в большой опасности. Он лежал ничком на своей койке и сердце его трепетало каждый раз, когда корабль взмывал вверх. Кое-кто из команды был в кубрике за стеной, и до него доносились отдаленные звуки их разговоров и время от времени взрывы смеха. Он не понимал, как кто-то мог быть столь равнодушен к громкому и непрерывному скрипу и стону корабельных бревен, к перебивающему их гулу далеких ударов и булькающих звуков воды, словно она прорывалась сквозь древесину и текла прямо в трюм. Иногда ему казалось, что судно должно опрокинуться, такими высокими были подъемы и падения и таким сильным напряжение его обшивки. Иногда Джек цеплялся за боковую часть своей койки, похожей на короб, чтобы не вылететь на палубу. Каюта третьего класса превратилась в ужасную яму, где искупители валялись, одурев от морской болезни, и когда мало-помалу сам он стал выздоравливать, ему было невыносимо это видеть.
Поэтому во второй половине второго дня шторма он поднялся на верхнюю палубу. Ровная поверхность блестела под слоем льющейся воды. Джек ошеломленно стоял, цепляясь за ванты, и оглядывался по сторонам. Несколько членов экипажа расположились вдоль реи высоко наверху, зарифляя фок-топсель, цепляясь ногами и руками за канаты и, по-видимому, безразличные к сильным порывам влажного ветра и гигантским размахам ненадежной опоры, за которую они держались. Шум ревущего ветра и грохочущих вод почти оглушил Джека. Голос Дайса, выкрикивающего свои приказы через рупор с квартердека, был почти неразличим в этом чудовищном шуме. Один из членов экипажа бежал босиком по мокрой и скользкой палубе, ругаясь на Джека и махая ему, чтобы он шел вниз. В следующее мгновение, прежде чем Джек успел пошевелиться, чтобы повиноваться, судно с громовым раскатом погрузилось в волну, и водопад соленой воды чуть не сбил его с ног.
Возможно, из всех реальных событий путешествия этот эпизод и двух-трехминутное зрелище шторма ярче всего запечатлелись в памяти Джека.
Именно в это время он впервые начал лучше знакомиться с экипажем. Спустившись по приказанию матроса вниз, промокший до нитки, он не мог заставить себя вернуться в каюту, и команда позволила ему лечь в кубрике. Они смеялись над ним и его бедственным положением, но не загнали его обратно в третий класс.
Затем было много других дней, наполненных ярким солнечным светом и легким попутным бризом; а еще были прохладные звездные ночи, когда вахта сидела, покуривая под подветренным парусом, и Джек сидел или, может быть, лежал, вытянувшись, слушая их нескончаемые россказни, которые, по правде говоря, не всегда подходили для его ушей.
Так что дни приходили и уходили без какого-либо четкого определения времени, как это всегда бывает в таких долгих путешествиях, а затем, в один мягкий теплый полдень, Джек увидел, что чайки кружат и кружат в кильватере брига. Один из членов экипажа сказал ему, что они снова попали на мелководье, и когда он посмотрел за борт, то заметил, что ясный, спокойный зеленый цвет глубин океана сменился мутноватым, опалово-серым цветом мелких вод.
На следующее утро Джек почувствовал, что кто-то трясет его, чтобы разбудить.
– Что случилось? – спросил он, с трудом открывая глаза и глядя в худое лицо Сима Такера, склонившегося над ним.
Маленький человечек дрожал от возбуждения.
– Земля! – закричал он пронзительным, ликующим голосом. – Это земля! Мы видим землю! Разве ты не хочешь встать и посмотреть? Ее видно с палубы. – Его голос становился все пронзительнее от напряжения и волнения.
Джек в одно мгновение вскочил с койки и, не успев опомниться, оказался на палубе, босиком, в прохладном свете раннего утра.
Палуба была мокрой и холодной от росы. Солнце еще не взошло, но день был ясный, как хрусталь. Земля вырисовывалась четко в свете раннего утра – чисто-белая, похожая на нитку полоса песчаного берега, ровная полоса зеленого болота и, вдалеке, на горизонте, темная, рваная линия леса.
Джек так долго не видел ничего, кроме воды, и его глаза так привыкли к бескрайнему простору океана вокруг, что земля казалась очень близкой, хотя до нее, должно быть, была целая лига. Он стоял и смотрел на нее. Новый Свет! Чудесный новый мир, о котором он так много слышал! И теперь он действительно смотрел на это своими собственными глазами. Вирджиния! Таков, значит, был Новый Свет. Он стоял и смотрел. На длинной линии горизонта виднелось открытое пространство, свободное от деревьев. Он подумал, не табачная ли это плантация. Там стояло одинокое дерево – прямой, тонкий ствол и густая листва на верхушке. Он подумал, не пальма ли это. Тогда он не знал, что в Вирджинии нет пальм, и это одинокое дерево казалось ему удивительным символом этой странной и совершенно чужой страны.
Затем, пока он стоял и смотрел, внезапная мысль о судьбе, которая теперь ждала его в этом новом мире, мысль о пяти годах рабства, пронзила его острой болью. И он вдруг согнулся, крепко вцепившись в леер обеими руками. Что-то будет с ним? Что ожидает его в этом новом мире, на который он смотрит? Надежда или отчаяние, счастье или несчастье?
Капитан Баттс и мистер Дайс стояли на юте, капитан разглядывал берег, поднеся к глазу подзорную трубу. Вскоре он опустил ее и что-то сказал помощнику капитана. Затем передал трубу ему, и тот тоже долго и пристально всматривался в далекую полоску суши.
Часть членов экипажа стояла впереди небольшой группой. Среди прочих был и Дред, красный платок-бандана на его голове пылал, как пламя, в ярком свете утра. Когда Джек, все еще одержимый мыслью о своей грядущей судьбе, подошел, Дред повернулся и посмотрел на него, чуть улыбаясь. Свет восходящего солнца блестел в его узких черных глазах и резким швом разрезал кривой, неровный шрам, тянувшийся по его щеке. Он едва заметно кивнул Джеку, но ничего не сказал, а потом отвернулся и снова стал смотреть на сушу. В этот момент помощник капитана выкрикнул приказ, и группа матросов разделилась, часть их побежала по палубе босиком, сбрасывая веревки с крепежных штырей, кофель-нагелей, другие карабкались по вантам все выше и выше, пока не стали похожи на маленькие пятнышки в запутанном такелаже на фоне голубого сияющего неба над головой.
Уже после захода солнца бриг, наполовину плывущий, наполовину дрейфующий, поднялся с приливом вверх по реке Йорк. Джек стоял вместе с другими слугами искупления, молча и пристально глядя на высокие обрывистые берега. Над гребнем обрыва виднелись крыши и кирпичные трубы маленького городка. С полдюжины судов различного вида стояли на якоре в гавани, темными силуэтами вырисовываясь на светлой поверхности воды, слегка колеблемой легким бризом. Линия длинного, широко раскинувшегося причала заканчивалась каркасным сараем. На побережье стояли два-три таких домика и пара больших кирпичных зданий. Кто-то сказал Джеку, что это табачные склады, в ответ он выразил свой восторг. От причала отваливала лодка – это была лодка таможенника. Другие лодки последовали за ней, и парусная лодка, трепеща, вышла с берега на светлую полосу воды. Вдруг раздался оглушительный всплеск. Это бросили якорь. Послышался быстрый треск троса и скрип, когда он натягивался. Затем «Арундел» медленно развернулся вместе с приливом, и путешествие закончилось.
Через минуту лодка с таможенником подошла к борту. Капитан Баттс встретил его у трапа и провел в каюту. Через некоторое время лодки и челноки начали собираться вокруг «Арундела». Все они показались Джеку довольно странными. Почти все лодочники хотели подняться на борт, но помощник капитана, стоявший у трапа, разрешил подняться на палубу лишь немногим. Их он направил в каюту, куда капитан Баттс отвел таможенника. Остальные остались в своих лодках внизу, пялясь на слуг искупления, которые столпились у леера, глядя на них сверху. Те, кто был внизу, непрерывно задавали вопросы тем, кто был наверху.
– Откуда вы?
– Грейвзенд и Саутгемптон.
– А что это за корабль?
– «Арундел» из Бристоля.
– Родом из Грейвзенда, говоришь?
– Есть на борту кто из Саутуорка?
– Эй, Джонни Стивинс, здесь один про Саутуорк спрашивает.
– Эй, там! Что вы делаете, хотите врезаться в нас? – вавилон дюжины голосов одновременно.
Джек стоял, глядя сквозь уже сгущающиеся сумерки на фигуры внизу, смутные и лишенные теней. Прямо под тем местом, где он стоял, покачивался челнок-долбленка, оторвавшийся от берега одним из первых. Греб чернокожий, голый по пояс. На корме сидел белый человек. На голове у него была какая-то сплетенная из трав шляпа. На нем были свободные хлопчатобумажные брюки, и он курил лист табака, свернутый в сигару, зажженный кончик которой попеременно вспыхивал и гас в тусклом свете. Как все это было странно и чудесно!
Как раз в этот момент капитан Баттс вышел из каюты вместе с таможенником. Он не обратил никакого внимания на группу искупителей, собравшихся у леера. Он стоял и смотрел на таможенника, пока тот спускался в лодку. Затем резко обернулся.
– Эй, Дайс! – прорычал он помощнику. – Отошли этих людей вниз, куда подальше. Не то половина их разбежится в темноте.
Искупители ворчали и жаловались друг другу, пока их гнали вниз. Один или двое из них были склонны шутить, но остальные ругались, неловко спускаясь по трапу на бак.
День был теплый, в каюте было тесно и душно, с верхней палубы свисал фонарь, и в тусклом сумеречном свете люди стояли, сбившись в кучу. Вскоре один из них начал петь непристойную песню. Другие голоса присоединились к припеву, и постепенно бормотание и ворчание начали превращаться в шумное и мятежное буйство. Пение становилось все громче и громче, время от времени переходя в крик или вопль.