Я ничего не видел, кроме воздуха. Иногда мне казалось, что все вокруг нас вертится. Я не знаю, как долго мы ехали.
Вдруг автомобиль замедлил ход. Мы въехали в Гамбург.
На улице стояли два человека, очевидно, поджидавшие нас.
— Слишком поздно, — проговорил один. — Они проехали три часа тому назад.
— Куда? — спросил мой друг.
— Бремен.
— Бремен, — повторил Стагарт.
Автомобиль повернулся и снова двинулся в путь.
— Сколько времени мы ехали в Гамбург? — спросил я.
— Три часа, — ответил Стагарт.
Я хотел продолжать расспросы, но ветер захватил мне дыхание.
Мне кажется, что мы проехали не более часу, как автомобиль по знаку Стагарта снова остановился.
На дороге стояли три человека.
— Телеграмма опоздала! — проговорил один, снимая шляпу. — Они проехали три часа тому назад.
— Куда? — лаконически спросил Стагарт.
— В Ольденбург.
Мы поехали дальше. Мы летели без остановок, как будто за нами гналась тысяча чертей. Через час мы снова остановились.
К нам подъехал верховой.
— Поздно! — крикнул он с отчаянием в голосе. — Они проехали два часа тому назад!
— Куда?
— В Пагенбург.
— Вперед!
Мы помчались вихрем дальше. Дождь перестал, и солнце освещало грязную шоссейную дорогу.
Стагарт стоял в автомобиле, устремив взор вдаль, и кричал шоферу увеличить скорость.
— Будет несчастие, — кричал тот.
— Я принимаю на себя ответственность, — отвечал Стагарт. — Скорее! Еще скорее!
Я должен сознаться, что в это мгновение я мысленно простился с жизнью. Я не сомневался, что эта бешеная скачка готовила нам смерть и что мы могли в любую минуту или взлететь на воздух, или опрокинуться.
Как статуя сидел шофер на своем посту. Я уверен, что он так же мало видел, как и мы. Пожалуй, только на несколько шагов вперед. Он мчался навстречу смерти.
Неумолчно гудел рожок. Ту-ту-ту!
Дорога делала поворот. Автомобиль лег на сторону, я уже почувствовал, что сейчас упаду, как вдруг он снова выпрямился, и я упал на свое сидение.
Мне показалось, что вдали виднеется черная точка.
Стагарт наклонился вперед.
— Через десять минут мы переедем границу, — крикнул шофер.
— Скорее! — закричал Стагарт.
Шофер пожал плечами.
Автомобиль стонал и кряхтел. Иногда он подскакивал на воздух на полметра, так что раз Стагарт чуть не был выброшен на дорогу.
Точка стала больше. Теперь я ясно разглядел автомобиль, мчавшийся впереди нас.
Мы, однако, ехали гораздо скорее и с каждой минутой приближались к нему.
Лица, сидевшие в преследуемом автомобиле, несколько раз оборачивались. Я разглядел, как одно из них наклонилось к шоферу.
Вдали я увидел конный патруль, ехавший нам навстречу.
Стагарт кивнул головой.
— Граница, — сказал он. — Ходу, шофер!
Мы летели. Теперь мы уже приближались к ним ближе — ближе — теперь мы уже едем рядом с ними — а теперь и обогнали.
— Стоп! — крикнул Стагарт. — Стать поперек!
Мы были в ста шагах от бельгийской границы, когда мы остановились и стали поперек дороги. Тот автомобиль уже подъезжал. Стагарт стоял на автомобиле как вкопанный, целясь из винтовки.
— Стой!
Затем раздался выстрел. Человек, сидевший за рулем, откинулся назад. В следующую же секунду на нас налетел автомобиль. Страшное столкновение — треск — затем взрыв — все полетело кверху.
В последнее мгновение Стагарт толкнул меня. Он выпрыгнул из автомобиля одновременно с шофером. Он толкнул меня так сильно, что я тоже должен был выпрыгнуть, хотя и совершенно невольно.
Мы упали справа и слева дороги метрах в трех от места, где произошло столкновение обоих автомобилей.
Я вскочил. По другую сторону дороги я увидел голову моего друга и рядом с ним залитое кровью лицо нашего шофера. Стагарт подошел к горевшим обломкам и затем направился в поле.
Я последовал за ним. На траве, бледная как смерть, с побелевшими губами, с выражением ужаса и отчаяния на лице лежала молодая девушка поразительной красоты.
— Это она, — прошептал Стагарт.
— Похищенная? — спросил я.
Он кивнул головой.
Мы подняли ее и понесли к дороге. Стагарт вынул из кармана пальто эфир и одеколон. Через несколько минут нам удалось вернуть ее к жизни.
Она открыла глаза и со страхом взглянула на нас.
— Где я? — спросила она.
— Среди друзей, — ответил Стагарт.
Она глубоко вздохнула.
— Спасена?
— Да.
Она бросилась на колени перед моим другом и покрыла поцелуями его руку.
Он нежно поднял ее.
— Успокойтесь теперь, — проговорил он. — Мы должны пройти пешком некоторое расстояние. Достаточно ли вы сильны для этого?
— О, да! — воскликнула она. — Счастье придало мне силы. Я было уже потеряла надежду увидеть когда-нибудь моего бедного отца.
Она запнулась.
— Где — где Ганс? Он жив?
Улыбка показалась на бледном лице Стагарта.
— Он жив.
— Но я видела, как он упал весь в крови — они убили его — о, скажите мне всю правду, я должна все знать.
— Успокойтесь, он жив, — ответил мой друг. — Вы увидитесь с ним завтра.
Мы стояли перед дымившимися обломками.
Кусок железа ранил шофера в щеку. Стагарт сделал ему искусно перевязку.
Никто не проронил ни слова о тех двух мужчинах, которые сидели в автомобиле. В надежде сделать крутой поворот и объехать нас, они остались на местах, тогда как молодая девушка выпрыгнула при столкновении и силой инерции была отброшена далеко в поле.
Быть может, им и удалось бы объехать нас, и Стагарт это понял вовремя. Поэтому он выстрелил в шофера и автомобиль, теперь уже лишенный всякого управления, наскочил со всего размаху на нас.
От обеих машин остались только обугленные обломки. Мне показалось, что между ними были отдельные части тела.
Но Стагарт увел меня от этой ужасной картины разрушения.
— Мы должны дойти пешком до станции Пагенбург, — сказал он, предлагая руку молодой девушке. — Итак, вперед!
— Прости меня за любопытство, — сказал я ему в пути. — Ответь мне на один вопрос. Кто был человек, в которого ты выстрелил?
— Граф Понятовский, — ответил спокойно мой друг.
Ночным поездом мы вернулись в Берлин.
Отец Фридерики, которому Стагарт дал телеграмму, уже ждал нас на вокзале.
Я опускаю описание свидания дочери с отцом. Когда счастливый отец обернулся наконец, чтобы нас благодарить, мы были уже далеко.
Мы со Стагартом вернулись домой. После завтрака Стагарт сел в глубокое кресло, закурил папиросу и начал рассказ:
— Хотя я уже имел много приключений, которые представляли гораздо большую опасность, тем не менее, это дело принадлежит к числу моих самых трудных экспериментов, так как мне пришлось иметь дело с выдающимся противником.
Но именно поэтому освобождение дочери ювелира явилось для меня одной из самых интересных задач.
Все, что мы раньше нашли, все данные следствия ясно указывали на этого подмастерья как на виновника преступления. Но так как я никогда не полагаюсь на поверхностные доказательства, то я с первого же момента обратил внимание на другое лицо, которое могло быть заинтересовано в похищении девушки: а именно, на второго претендента, на графа Понятовского.
Это подозрение превратилось в твердую уверенность после посещения дома, в котором жил подмастерье, и находки молитвенника в его квартире. Во-первых, в комнате, в которую завлекли девушку, я нашел маленькую щеточку для усов, обделанную в серебро: ясно, что здесь находился человек другого социального положения, чем подмастерье золотых дел мастера.
Почерк Ганса, образчик которого был нами найден в молитвеннике, был искусно подделан в письме, в котором молодая девушка приглашалась на свидание — и надо отдать справедливость, очень искусно подделан, так что мне пришлось-таки повозиться для установления этого факта. Это письмо было написано не Гансом, а другим лицом.
Тогда разъяснились противоречивые показания свидетелей.
Из этих показаний я вывел три заключения:
Во-первых, что жильцом был граф Понятовский.
Во-вторых, что у него был сообщник.
В-третьих, что и Ганс был в этом доме в ночь похищения молодой девушки.
Эта запутанная история объясняется очень просто.
Я не хочу утомлять рассказом о моем надзоре за графом Понятовским. Моим сыщикам удалось найти место пребывания подмастерья и, по-видимому, совершенно непонятная история до момента похищения представляется в следующем виде:
На произнесенные Гансом в пылу гнева угрозы внимания обращать не нужно. Он чувствовал страшную ненависть к графу, и это чувство породило в нем какое-то инстинктивное, ни на чем не основанное подозрение. Поэтому он по целым дням, до поздней ночи, находился на улице поблизости от мастерской, охваченный каким-то смутным страхом за Фридерику. Он видел, как она вышла из дому в тот вечер.
Так как он не имел и понятия о подложном письме, сфабрикованном искусной рукой графа Понятовского, то он не мог себе объяснить причину этой ночной прогулки и последовал за молодой девушкой.
Он видел, что она зашла в дом № 9 по улице Акер. Он последовал за ней и вошел в третью комнату второго этажа как раз в тот момент, когда граф и его сообщник кинулись на молодую девушку, пытаясь ее связать.
Нечего и говорить, что Ганс бросился на них как безумный. Но у него не было оружия, и в то время, как он боролся с графом, он получил удар по голове от его сообщника и потерял сознание.
— Вот этим-то и объясняются кровавые следы, — прервал я своего друга.
Он кивнул головой.
— Столь разноречивые показания свидетелей вполне разъясняются, — продолжал Стагарт. — Все эти женщины видели не одного человека, а несколько лиц. Так как в доме очень много квартирантов, то никто не обращает внимания на входящих и выходящих из дому. Уже несколько дней до этого в комнату тайно внесли гроб. В этом гробе граф и его сообщник впоследствии унесли молодую девушку. Затем тяжело раненого подмастерья они вынесли из дома в мешке.