Затем наступила абсолютная тишина. Стагарт заранее велел мне не произносить ни слова. Минуты казались мне часами. Часы пробили половину, три четверти двенадцатого. Наконец пробило полночь.
Вдруг мне послышались легкие, робкие шаги. Я затаил дыхание и прижался к шкафу.
Вдруг растворилась дверь, и сгорбленная фигура тихо прокралась в комнату. Раздался лязг открываемого замка, раскрылась дверь в подвальное помещение и фигура исчезла.
Стагарт схватил меня за руку, и я последовал за ним. Тихо, крадучись как кошки, прокрались мы к лестнице и прошли вниз через открытую дверь. Беззвучно сошли мы с лестницы и прошли по нескольким коридорам.
Когда я привык к темноте, мне показалось, что в другом конце комнаты, в которой мы находились, стоит фигура. Теперь мы к ней подошли. Раздался лязг ключей.
Вдруг ослепительный свет прорезал ночную тьму. Стагарт поднял потайной фонарь, яркий свет упал на бледное как полотно лицо.
Это был мистер Клингсфорд, директор Южно-Африканского банка.
Раздался крик, несколько кредитных билетов упали на пол, затем фонарь моего друга упал со звоном на пол.
Раздались поспешные шаги, я бросился было вперед, но Стагарт удержал меня.
— Пускай бежит, — проговорил он. Голос его странно звучал.
Молча мы поднялись наверх. Все двери были открыты и мы без труда проникли в первый этаж.
— Стагарт, — сказал я, останавливаясь на ходу, — если бы я не был человеком XX столетия, я мог бы подумать, что в твоем распоряжении находятся какие-то неземные силы. Ты решил задачу самым неожиданным образом, но решение это, я уверен, принесет с собой несчастие.
— Ты прав, — ответил мой друг, — я предчувствую исход всей этой истории, но не могу его еще понять.
В эту минуту раздался выстрел.
Охваченные одной и той же мыслью, мы бросились к кабинету мистера Клингсфорда. Послышалось хлопанье открываемых и закрываемых дверей. Сторож и двое слуг бежали нам навстречу. Когда они нас узнали, они присоединились к нам.
Дверь, ведущая в комнаты директора, была закрыта. Мы налегли на нее, и она разлетелась в дребезги.
Мы вбежали в комнату.
На ковре лежал мистер Клингсфорд с револьвером в руке. Он был мертв.
Мы стояли, пораженные этой катастрофой, предвидеть которую не мог даже Стагарт.
Мой друг взял со стола лист бумаги, на котором дрожащим почерком было написано следующее:
Я могу только сознаться в ужасной болезни. Все мое преступление заключается в безумии. Смерть мое опасение. Я жил двумя жизнями, сам не зная об этом. Вы маэстро, мистер Стагарт. Вы уничтожили Кроеного Джека и продиктовали несчастному человеку единственное спасение — смерть.
Клингсфорд.
— Я еще не совсем понимаю это признание, — проговорил я, возвращая лист моему другу.
— Я это предчувствовал, — произнес тот, не обращая внимания на мои слова. На лице его выразилось глубокое волнение, когда он наклонился над Клингсфордом и почти нежным движением закрыл глаза несчастному.
Когда мы вернулись в номер, Стагарт долго задумчиво сидел в кресле.
Уже рассветало, когда и друг мой закурил папиросу и взглянул на меня, видимо утомленный.
— Эта драма не могла иначе кончиться, — проговорил он, — мистер Клингсфорд рассчитался с рыжим Джеком и он не мог поступить иначе.
— Я понимаю только, — ответил я, — что Красный Джек и мистер Клингсфорд были одним и тем же лицом.
— Но у них было две души, — заметил Стагарт, — и это объясняет загадку, страшную загадку. Подобные случаи бывают и известны в истории душевных болезней. Это раздвоение человеческой личности.
Честный финансист мистер Клингсфорд вследствие какого-то физиологического недостатка в определенное время, даже в определенные часы терял сознание своего собственного «я» и всего своего существа и превращался в отвратительного мазурика. В те часы, когда он становился вторым человеком, он не сознавал, что раньше у него было другое «я». Таким образом, он с необычайной ловкостью играл роль Красного Джека, извлекая пользу из первого своего существования и совершая преступления второго «я».
— Но, — заметил я, — кто докажет, что первоначальное «я» этого человека было не «Красный Джек», а мистер Клингсфорд? Может быть, второе существование было как раз первым, а первое было бессознательным существованием?
— Этому предположению противоречит конец несчастного. Он умер мистером Клингсфордом, потому что он жил «Красным Джеком».
По кровавому следу
Индия — страна вечных тайн. Так как я знал, что Стагарт в молодости прожил довольно продолжительное время в Ост-Индии, то я и воспользовался однажды случаем, чтобы узнать подробности об этой стране, в которой я сам еще не имел возможности побывать.
Мы тогда отдыхали в Швейцарии, в Люцерне, где остановились в гостинице «Schweitzer Hof».
Бывают ночи, когда тебя тянет на простор. Светлые, белые ночи, сказочные ночи.
Мы вышли со Стагартом из гостиницы и направились по берегу озера четырех кантонов, которое подобно темно-зеленому бархатному ковру расстилалось у подножия гор.
Мы молча сели на скамью недалеко от места и долгое время, молчали погрузившись в думы.
Озеро и окрестности были облиты серебристым лунным светом. Синий туман вился исполинской змеей вокруг горы Пилат. Вдали, где-то между бледными виллами и ярко красными розовыми садами, блестел одинокий огонек.
Не знаю, почему я вспомнил про Индию. Может быть, по какой-нибудь бессознательной ассоциации мыслей.
— Рассказал бы ты мне когда-нибудь об одном из твоих приключений в Индии, Стагарт! — обратился я внезапно к моему другу.
Он взглянул на меня почти с испугом.
— Я только что думал об этом, — проговорил он тихо, скорее про себя, чем обращаясь ко мне.
Любопытство мое было возбуждено.
— О чем именно? — спросил я.
— О той странной истории, которую я никогда не забуду, — ответил Стагарт. — Тогда была такая же ночь, как и теперь.
— Расскажи.
Он замолчал на мгновение и затем начал свой рассказ.
— Эта Индия — странная земля, именно благодаря существующим в ней противоречиям, благодаря смешению загадочного с понятным, сказочного с обыденным, прекрасного с порочным, богатства с бедностью, дикости с цивилизацией.
Это замечается и в климате и в почве, в людях и в зверях.
Тогда как в индостанских равнинах царит тропическая жара, область Гималаев покрыта снегом и льдом; тогда как на Малабарском берегу почти полгода идут беспрерывные дожди, на противоположном Коромандельском берегу — царство вечного солнца.
Точно так же дело обстоит и с почвой. Пустыни расстилаются рядом с цветущими долинами, высокие горы поднимаются рядом с равнинами. Акация растет рядом с тополем, вечнозеленые хвойные породы украшают возвышенности, тогда как внизу высятся девственные пальмовые леса. Здесь родина лимонного и апельсинного деревьев, точно так же как и сахарного тростника, перца и имбиря.
Газели и львы населяют джунгли. Обезьяны, слоны, олени и быки оживляют берега Ганга, в котором наряду с крокодилами водятся акулы и дельфины. И в лесах водятся всевозможные породы птиц.
Существуют ли где-нибудь столь разные расы, как в Индии? Тихий индус живет рядом с диким коларийцем, монгол рядом с арийцем, еврей, переселившийся в Индию еще во времена Вавилона, рядом с персом. И среди них всех и над ними завоеватель-европеец.
Не над всеми. Сотни гордых племен сохранили свои обычаи, права и свободу и в мрачных храмах, переживших тысячелетия, все еще горит неугасаемый огонь перед Шакти.
Он задумался на несколько минут, устремив вдаль свой взор, и затем продолжал:
— Эта богиня принесла неисчислимые бедствия. Целые моря слез проливались вокруг нее и из-за нее. Потоки крови окрашивали ее алтари. Смерть распространяется всюду ее поклонниками.
О ней будет речь в истории, которую я хочу тебе рассказать. Она играла в событиях молчаливую, но тем более ужасную роль, и еще сегодня ужас парализует мой язык при мысли об этой ужасной истории.
Я тебе расскажу все по порядку и ничего не скрою от тебя.
Вернувшись после поездки в северные провинции Ост-Индии, я поселился в Бомбее. Я жил в доме генерала Кея на чудной Эльфинстонской площади, засаженной тамариндовыми деревьями. Когда я утром выходил на балкон, мой взгляд падал на статую маркиза Уэльслея.
С генералом меня познакомил английский губернатор, к которому я имел рекомендательное письмо от одного из моих друзей, английского посла в Берлине.
Генерал жил в своем дворце один с дочерью, конечно, не считая прислуги, и во время пребывания в Бомбее я имел полную возможность познакомиться ближе с этой молодой девушкой.
К дворцу генерала примыкал великолепный сад. Там я часто сидел с Мэри (так звали дочь генерала) и рассказывал ей о моих приключениях в Раджпутане, которые едва не стоили мне жизни.
Она говорила почти на всех индийских наречиях, так как она страшно интересовалась Индией.
Однажды я застал ее в саду со старинной, очень странно выглядевшей книгой в руках.
— Что это у вас? — спросил я, заметив, что она при моем приближении в смущении хотела спрятать книгу.
— Тантра, — ответила она, покраснев.
Я неодобрительно покачал головой.
Надо тебе сказать, что книги Тантры опасны для европейца, так как они смущают его дух, отравляют его фантазию и иногда приводят к гибели.
В них приводятся тайные законы волшебства. Они посвящают невинные души в тысячелетние чувственные учения, ужасы которых в полном объеме не стали еще известны ни одному из покорителей Индии.
— Кто вам дал эту книгу? — спросил я, сев рядом с ней на простой садовый стул.
— Какой-то джоги, — ответила она.
Я, очевидно, выразил на своем лице удивление, так как она быстро ответила, как бы извиняясь:
— Он сидел у башен молчания и попросил у меня милостыни. У него был такой ужасный вид, что я почувствовала к нему сострадание; все его тело было покрыто кровавыми рубцами и ранами, которые он себе, очевидно, наносил в экстазе. Лицо его сияло необыкновенным блаженством. Душа его блуждала где-то далеко, в мире грез.