й встречной смазливой девчонки!
Каспер заметил, как хозяин его с облегчением выпрямился в кресле.
– Паоло, – произнес кардинал, – ты немедленно возьмешь свои слова обратно! Девушка, за которую вступился твой будущий товарищ, не первая встречная, а синьорина из нашего дома, из палаццо Мадзини!
Ротта посмотрел на кардинала и с сомнением покачал головой. Он не поверил его высокопреосвященству.
Мадзини позвонил и велел слуге пригласить в библиотеку синьору Беатриче и Марчеллу.
Девушки вошли, обнявшись. Марчелла вздрогнула, узнав своего обидчика, но промолчала. Молчала и Беатриче.
– Узнаешь девушку? – спросил кардинал. – Ну вот, в другой раз в чужом городе веди себя осмотрительнее. А теперь, молодые люди, пожмите друг другу руки, а вы, синьорины, можете вернуться к своим домашним делам.
– Как будет угодно вашему высокопреосвященству, – пробормотал Ротта покорно. Однако взгляд, которым он наградил Каспера, обмениваясь с ним рукопожатием, был далеко не дружелюбным.
Заметил это, очевидно, и Мадзини.
Он отдернул тяжелый красный занавес. В алькове за ним Каспер разглядел мраморное изваяние святой девы.
– Помолимся вместе, дети мои, – сказал кардинал, опускаясь на колени.
Прочитав молитву и склонившись в земном поклоне, все трое поднялись с колен.
– Паоло, – обратился к матросу Мадзини, – поклянись перед святой девой, матерью господа нашего, что ты не станешь замышлять ничего дурного против жизни Каспера Берната! И вы, Каспер Бернат, дайте перед статуей святой девы клятву, что забудете ссору и по-дружески будете относиться к Паоло Ротте.
Каспер охотно, без колебаний выполнил волю кардинала.
Матросу же приказание Мадзини было явно не по душе. Но, осеняя себя крестным знамением и подняв для клятвы два пальца кверху, Паоло Рстта покорно повторил вслед за его высокопреосвященством:
– «Клянусь перед лицом святой девы, покровительницы моряков, почитать жизнь синьора Каспера Берната священной и неприкосновенной, и да поразит меня рука господня, если я преступлю эту святую клятву!»
– Аминь, – произнес кардинал. Обняв за плечи молодых людей, он проследовал с ними до своего кабинета. Здесь за стаканами драгоценного лакрима кристи[33] они продолжили беседу.
– Я рад, – говорил хозяин дома, – что мечта синьора Каспера наконец сбудется: под руководством такого опытного капитана, как Зорзио Зитто, юноша по пути в Константинополь несомненно продвинется вперед в освоении морского дела. Не правда ли, Паоло? А знаешь ли ты, что деверь твой подыскал для «Санта Лючии» отличного боцмана, очень заслуженного человека… Он плавал на судах Ганзейского союза по северным морям, но знает хорошо и Средиземное море, и Адриатику. Боцман Густав Кнебель, я думаю, придется вашей команде по душе.
Лицо матроса сохраняло мрачное и суровое выражение.
– А не из немцев ли он, ваше высокопреосвященство? – спросил Ротта и на утвердительный ответ кардинала с сомнением покачал головой: – Плавал я, правда, под командованием немца, плавал и с англичанином-капитаном, и с испанцем… Но капитану ведь не приходится говорить с матросами. Отдаст приказ шкиперу, тот – боцману, а уж боцман ближе всего к матросу… – Паоло Ротта снова покачал головой. – Какая же команда станет слушаться боцмана-немца, если он примется коверкать наш красивый итальянский язык?
– Насколько мне помнится, – возразил кардинал, – в команде вашей не так уже много итальянцев. Я знаю, как намучался бедный Зорзио после холеры 1500 года, когда ему пришлось брать кого попало… Но это очень хорошо, Паоло, что ты заботишься о своих товарищах.
Оказалось, однако, что матрос больше заботится о самом себе.
– Бианка еще в прошлом году говорила, что Зорзио возьмет меня на каравеллу боцманом, – проворчал он. – А теперь, видите ли, немцы да поляки больше пришлись ему по душе. И, главное, как ты будешь говорить с этим немцем, порка мадонна![34]
Ругательство сорвалось с уст матроса против его воли, и Ротта, извинившись перед его высокопреосвященством, тут же перекрестил рот.
– Капитан Зитто не меньше твоего заботится о порядке на корабле, – сказал кардинал, начиная, как видно, терять терпение. – Боцман Густав Кнебель служил на многих кораблях, плавал в разные страны и объясняется на разных языках. Не поручусь, что он сможет по-итальянски завести разговор о любви, но скомандовать «наверх» или «убирай паруса» он безусловно сможет.
Много часов спустя, оставшись наедине с Вуйком, Каспер убедился, насколько прав был Мадзини. Командовал по-итальянски боцман отлично и, к удивлению юноши, итальянские слова произносил чище, чем Каспер.
О чем только не переговорили они в эту ночь! О своих странствиях, о том, как Каспер переваливал через Альпы и какие страшные зобатые люди попадались ему в горах, о том, как корабль Вуйка трепала буря, о предстоящем плавании, о матросе Ротте (Вуек его еще не видел), о роскошном дворце Мадзини, о том, какая хорошенькая и приветливая у кардинала племянница…
– Ты не все мне говоришь, Касю, – поглядев пристально на своего любимца, с укором заметил пан Конопка. – Что-то гнетет твое сердце… Уж не влюбился ли ты в эту хорошенькую племянницу?
От неожиданности Каспер даже фыркнул.
– Что ты, Вуек! – ответил он просто. – Я жених Митты. Ты говоришь, меня гнетет что-то? Может быть, это потому, что мне предстоит плавание с человеком, который, несмотря на клятву перед изображением мадонны, продолжает меня ненавидеть… Но, скорее всего, это просто тоска по родине…
Рассказ Каспера о столкновении с Паоло Роттой и о примирении с ним разволновал пана Конопку гораздо больше, чем он хотел показать.
«На корабле – не на земле, где ты волен уйти от неприятного тебе человека», – рассуждал сам с собою боцман. И тут же решил упросить капитана поместить его поближе к Касперу.
Дорога из Рима в Венецию не отняла у троих попутчиков много времени. Кардинал в достатке снабдил их деньгами и рекомендательными письмами для того, чтобы избавить их от вынужденных остановок в пути.
Капитан Зорзио Зитто оказался на редкость приветливым и располагающим к себе человеком. Он и жена его, сестра Паоло Ротты, приняли юношу, как родного.
– Такой молоденький, и так далеко от родины! – с состраданием говорила синьора Бианка, подкладывая за обедом гостю лучшие куски.
– Я в его годы плавал уже в Африку и на Азоры! – сердито перебил ее Ротта. (Как все-таки он мало походит на свою милую и приветливую сестру!)
– Скажет тоже «Африка и Азоры»! – воскликнула синьора Бианка. – Да ведь молодой человек прибыл из самой Сарматии! Много ли ты видел в Венеции людей, которые отважились бы забраться в те края?!
Прав был кардинал Мадзини: на карте мира итальянцы Польшу помещали, очевидно, где-то за страной Сипанго и Катаем.[35]
Весь дом капитана Зитто принимал участие в сборах хозяина в дорогу. Путь предстоял нелегкий, и неизвестно было, что ожидает наших путешественников в столице страны полумесяца. Однако внешне беспокойства никто не выказывал. Предстоящее плавание даже не было темой разговора за столом. Говорили о чем угодно: о ценах на скот, о том, что испанцы вырезали целую деревню где-то около Пизы, что после семилетнего отсутствия из Индии вернулся какой-то генуэзец и привез мешок золота…
Поглядеть на приезжего сармата в доме Зитто собрались соседи с женами и детьми. Один из приятелей капитана даже знал несколько немецких слов и вступил с Густавом Кнебелем в беседу.
Каспер насторожился было, чтобы прийти боцману на помощь, но тот превосходно справился и один. Гданьщанин, что и говорить!
И здесь, в Венеции, среди этих честных тружеников моря, Касперу вдруг почудилось, что он снова в родимом Гданьске, до того моряки всего мира схожи между собой! Капитан Зитто очень напоминал юноше его отца, капитана Берната. То же высушенное лихорадками всех широт сильное, складное тело, то же обветренное, загорелое лицо. Даже глаза у венецианца были такие же голубые, как у поляка.
Гости капитана были столь же доброжелательны, как и хозяева. Когда боцман или Каспер не могли подобрать нужные итальянские слова, на помощь им приходили все – мужчины, женщины и даже дети. Так общительны и приветливы к чужеземцам люди этой страны.
А что касается нравов, царивших в доме, то они в точности повторяли те, к которым Каспер привык в Гданьске.
Капитан Зитто был весьма состоятельным человеком, из дальних плаваний он привозил, как понял Каспер, не только шелка или благовония для продажи, но и золото и слоновую кость. А синьора Бианка, нисколько не чинясь, сама управлялась на кухне, стирала белье и штопала одежду мужу и брату – ну в точности, как и матушка Каспера.
– Может, дом наш покажется вам слишком низким и темным, – говорил капитан, вводя приезжих на крылечко, заплетенное глициниями, – но я не променяю его на мраморные дворцы! Я как был простым человеком в матросах, таким же остался и в капитанах… Жаль только, что ребятишек у нас нет – маленькими поумирали… Все добро придется оставить Паоло. Хотя бы он женился поскорее! И «Санта Лючия» ему же достанется, – добавил Зитто с невольным вздохом.
После обеда никто так и не поднялся из-за стола, пока не подошла пора ужинать. Сперва Касперу показалось очень неаппетитным поданное синьорой Бианкой блюдо «тутти фрутти ди маре»,[36] но Вуек, отведав его, одобрительно крякнул и толкнул Каспера под столом ногой: ешь, мол, не пожалеешь!
Нет, всё за этим столом оказалось вкусным: и рыба, и огромные крабы, и крошечные креветки, но лучше всего было вино, поданное в оплетенных соломой флягах. Вечером пели хором, и это тоже напомнило Касперу родину. Пели красивые венецианские, генуэзские и неаполитанские песни. Потом Каспер под мандолину исполнил «Паненку Крысю» и «Жалобу мазура». Под конец упросили и Густава Кнебеля спеть что-нибудь по-немецки, и бравый боцман, ни сколько не смущаясь, затянул «Песнь о потонувшем гданьщанине» – самую польскую из тех, что Каспер знал.