В беде узнаешь и друзей и врагов. Работая ночь и день, мокрый по пояс, с руками, ободранными в кровь, Каспер часто ловил на себе и насмешливые и сочувственные взгляды. Как жаль все-таки, что капитан не разрешил ему поселиться в кубрике с матросами! Конечно, многие из них считают его белоручкой, но он докажет и им и Вуйку, чего он стоит.
Прошло, вероятно, дня два или три, а Касперу казалось, что он уже месяц трудится не разгибая спины. И уже то один, то другой из матросов, вытащив из-за пазухи фляжку, показывал на нее, с улыбкой приглашая поляка согреться.
Когда буря немного поутихла и можно было передохнуть, к Касперу подошел молодой матрос Марио.
– Гаспаре, – сказал он шепотом, – а что же это Ротта болтал, будто ты из какой-то Сарматии? Говоришь ты в точности, как мой дружок Филиппе. Уж я-то хорошо знаю, как говорят в Сицилии: три года спали мы с Филиппе на одной койке, делились последним сухарем и поверяли друг другу тайны… С тех пор я никак не найду себе товарища по душе. Вот заговорил ты по-сицилийски, а у меня даже сердце ёкнуло… Никакой ты не чужак! Ты даже лицом похож на Филиппе, только тот черный, а ты рыжий…
– А где же он, твой друг? – спросил Каспер.
– Такой видный был из себя парень, а вот в три дня скрутила его лихорадка. Зашили мы его в старый парус и опустили за борт где-то около Патмоса. Не успели мы с ним даже крестами обменяться. Ты, может, вернешься в Сицилию, так прошу тебя, разыщи его родных!.. Здесь, на «Лючии», народ все больше в летах, не с кем и словечком перекинуться. Я рад, что повстречался с тобой!
Значит, не зря кардинал Мадзини и синьорина Беатриче потешались над цоканьем и пришептыванием Каспера, если даже здесь, на корабле, его принимают за уроженца Сицилии.
С трудом разгибая одеревеневшую спину, Каспер сказал:
– Я тоже рад, что могу перемолвиться с тобой словечком, а придет хорошее время – мы с тобой еще и споем и станцуем, я научу тебя нашим пляскам и песням, потому что Ротта не солгал – я и вправду чужак в вашей стране. Приехал я из далекой Сарматии, но ты увидишь, что это не помеха, если двое людей хотят между собой поладить. Креста на мне нет, только материнское благословение – образок моего святого… – И, сняв через голову просоленный, истертый, потерявший цвет шнурок, юноша надел образок святого Каспера на шею Марио взамен полученного от него медного крестика.
От того же Марио Каспер узнал, как страшатся в команде возможной смерти Зорзио Зитто.
– Ротта толкует, будто он тогда станет капитаном… Ох, и плохо нам всем придется! Не будь он братом доброй синьоры Бианки, мы уже давно набросили бы ночью ему мешок на голову и избили бы так, что он не скоро поднялся бы! – откровенно признался матрос. – Капитана Зорзио у нас все любят и ценят; человек он опытный, справедливый, вышел из таких же простых матросов, как и мы с тобой, но нисколько этим не чванится… А шурин его совсем иное дело! Еще до бури, как только капитан слег, я сам видел, как Ротта открыл свой сундучок и стал примерять на себя богатую одежду. Капитан, мол, помрет, а он останется на корабле за главного, так негоже тогда ему ходить в простой матросской одежде… Ежедневно мы молимся святому Джорджио за нашего капитана: пускай бы господь, нам на радость, сохранил ему жизнь! Сохранил бы нам нашего капитана и избавил бы нас от Ротты! Отец. Лука, судовой священник, тоже понимает, сколько бед может причинить Ротта и команде и судну, и ежедневно возносит молитвы вместе с нами… Вот гляди-ка, этот франт уже на капитанском мостике! – пробормотал Марио со злобой.
И действительно, подняв глаза, Каспер у румпеля рулевого разглядел боцмана, а за его спиной – Ротту, который, отчаянно жестикулируя, в чем-то, как видно, убеждал Вуйка. Лица боцмана Каспер видеть не мог, однако и со спины было заметно, как отмахивается он от наставлений матроса. Оказалось, что, рассмотрев поврежденный компас, Ротта кое-как насадил стрелку на стерженек и велел Густаву Кнебелю менять курс каравеллы.
– Компас не работает, – возразил боцман. – Если плыть по такому курсу, мы попадем не в Константинополь, а собаке под хвост, – очень точно перевел Вуек свою любимую польскую поговорку.
Однако Ротта уже чувствовал себя на корабле хозяином.
Оттолкнув боцмана, он взялся за румпель. Пан Конопка только плюнул с досады.
– Готовьте шлюпки, – громко сказал он подвернувшемуся под руку Марио, – этот упрямец ведет каравеллу на камни!
Ротта передернул плечами и продолжал держаться принятого курса.
И, только когда рев воды у подводных скал стал очевиден, он с беспокойством начал оглядываться по сторонам.
– Где этот ваш студент? – наконец спросил Ротта. – Правда ли, что он может определить местонахождение корабля без компаса?
Тут команда впервые узнала, что Гаспаре, матрос-новичок, над которым они так часто потешались, – человек ученый.
Марио, тот даже рот открыл от изумления.
Однако мало кто верил в то, что Гаспаре сможет вывести корабль на правильный курс.
Вуек подтащил Каспера к рубке.
– Можешь исправить? – спросил он, указывая на компас.
Каспер осмотрел компас и молча кивнул головой. У него еще не прошла обида на Вуйка.
– А можешь узнать по звездам, где мы находимся?
– Может быть, не очень точно, – сказал Каспер, подумав, – но примерно могу.
– Тогда давай! – приказал боцман. Он стоял рядом с Каспером, наблюдая, как тот возится с компасом.
Ротта отошел в сторону и с непроницаемым видом глядел куда-то в темноту, как будто совершенно не интересуясь ни компасом, ни Каспером.
Когда компас был наконец водворен на место и стрелка его заиграла на острие, боцман с лукавой улыбкой подтолкнул Ротту в бок.
– И платье твое тебе не помогло, – сказал он, с презрением оглядев щегольской наряд матроса. – Ты, может, и плавал много и матрос неплохой, но на капитанском мостике тебе не стоять! – И тут же весело скомандовал: – Эй, все наверх! По местам! Ставь паруса!
По расчетам Каспера, каравеллу штормом отбросило миль на сто к западу от первоначального курса.
Сделав измерения, Каспер определил, что они находятся поблизости от берегов Кипра.
– Браво, Каспер Бернат, браво! – весело сказал Вуек и ласково добавил по-польски: – Держись, Касю, покажем им, что значат два гданьщанина!
Опасность прошла, и боцман уступил свое место рулевому.
– Ставь паруса! – кричал он в раковину, которая заменяла рупор. – Точно держи по ветру с четвертью! Так держать!
Боцман отдавал команду за командой. Экипаж дружно и точно выполнял его приказания. При свете утренней зари «Санта Лючия» со вновь поднятыми парусами сделала разворот и двинулась к северо-востоку.
Каспер несколько раз спускался по поручению Вуйка в капитанскую каюту и прислушивался к дыханию Зорзио Зитто. Ему почудилось, что грудь больного вздымается и опадает гораздо спокойнее, чем раньше, и он рад был оповестить об этом встревоженную команду.
– Ну, Ротта, переодевайся, – не скрывая злобы, кричали матросы родичу капитана. – Не быть тебе хозяином каравеллы, не командовать тебе нами!
– Да, кабы не Гаспаре, носиться бы нам по волнам, пока не развалилась бы наша красотка «Лючия»!
– Смотрите-ка, – заливался хохотом Марио, указывая на Каспера и Ротту. – Оба как будто молодые, но у одного мозги в голове, а у другого в… А что, Ротта, не продашь ли ты поляку свой красивый камзол? Ему больше пристало носить господскую одежду!
Каспер видел, как злые желваки ходили под скулами Ротты, но ему уже не было страшно за команду и каравеллу: скоро капитан Зитто займет свое место на мостике!
Как уже было сказано, на каравелле не было недостатка ни в плотниках, ни в конопатчиках, ни в парусных мастерах. Был здесь и священник, был матрос-норвежец Кнут Расмуссен, которого бог наградил таким зрением, что он мог различать самые дальние предметы и в свои шестьдесят с лишком лет ночью видел, как кошка.
Не было только на каравелле лекаря, а ведь все могло бы пойти иначе, будь капитану Зорзио Зитто своевременно оказана нужная помощь!
Страшная это была ночь!
Внезапно поднятый Вуйком с койки, Каспер в волнении бросился в капитанскую каюту. Здесь ему с ужасом пришлось наблюдать, как капитана непрестанно рвет кровью и желчью. Они втроем с Вуйком и Марио переворачивали до жалости легкое тело Зитто, остерегаясь, как бы он не захлебнулся.
– Священника! – сказал больной между приступами рвоты.
В каюту вошел отец Лука. Склонив головы, трое моряков поспешили к двери, однако капитан остановил их слабым движением руки.
– Открытую исповедь, отец Лука! – сказал он умоляюще.
– Это и исповедь и завещание, – пояснил, повернувшись к бледным от волнения свидетелям, священник. – Мы уже несколько дней назад договорились с синьором капитаном. Кто из вас умеет писать?
– По-итальянски или по-латыни? – спросил Каспер, выступая вперед. – Я лучше справляюсь с латынью.
Свидетели присутствовали при том, как умирающий каялся в своих грехах. Ему случалось и лгать, и грабить, и убивать, и преступать другие божьи заповеди, но самым великим своим грехом он считал то, что в свое время покрыл преступление и утаил от правосудия брата жены своей – Паоло Ротту, матроса каравеллы. Какое преступление совершил Ротта, капитан не сказал: он каялся в собственных грехах, придет пора – Ротта покается в своих, а бог все знает сам.
– Мною руководила любовь к его сестре – моей жене, – говорил умирающий с трудом, – но сейчас, перед лицом всевышнего, со слезами каюсь в этом своем проступке. Я виноват также в том, что по огромной любви к жене своей я не отослал Ротту из Италии, а дал ему приют в своем доме и на своем корабле, хотя и понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Даже больше: три года назад почувствовав приближение смерти, я составил завещание, по которому «Санта Лючия» после моей смерти должна была отойти Ротте. Завещание это хранится в Риме, у его высокопреосвященства кардинала Мадзини… Но сейчас мы составим новое завещание, а прежнее кардинал должен будет уничтожить…