Проводив безухого глазами, Вуек тотчас же поспешил к куче всякого оружия, наваленного внизу у рулевой будки, и, прихватив что-то с собой, юркнул на трап, ведущий на гребную палубу. Солнце скрылось уже за горной цепью, и мягкие темно-голубые сумерки спускались на море, окутывая берега Таврии.
Все матросы, кроме штурвальных и сторожевых на марсе, поспешили на нос галеры для вечернего намаза. Палуба опустела. Из люка выскользнул пан Конопка. Оглядевшись по сторонам, он, выразительно подмигнув Касперу, присоединился к общей молитве.
Юноша остался один.
– Эй, эй! – вдруг раздался пронзительный крик марсового. – Лодка! Чайки! Много лодок из-за скал!
Каспер глянул за борт и замер. Позади галеры, справа, из-за огромной скалы, одна за другой вынеслись большие лодки. В лодках полно было людей. Чайки мгновенно образовали широкий полукруг подле галеры. На палубу, беспорядочно топая босыми ногами, сбегалась команда.
– К оружию! По местам! – Голос Керима-эффенди был повелителен и суров.
– Боже всесильный! Казаки! – услышал Каспер полный ужаса возглас лоцмана.
С носовой надстройки доносилась команда Керима:
– Стрелки – к бортам! Пушкари – к пушкам! Мусульманкул, командуй пушками!
Пан Конопка пробежал мимо Каспера к носу, где были установлены три большие пушки. Матросы торопливо разбирали оружие, сложенное у мачт.
– Грести вдвое быстрее! – приказал Керим-эффенди.
Галера содрогнулась от пушечного залпа. Густой дым заклубился над ее носом. Снова бухнули пушки… Еще и еще…
Однако лодки, как водяные жуки, стремительно неслись к галере. На одной из них развевался голубой флаг. Стрелки с аркебузами разместились вдоль ее бортов.
Каспер заметил, как с лодок вырвались белые плотные облачка дыма и одновременно загрохотали выстрелы. Через мгновение галера вся точно треснула по швам. Тут и там от палубы, от бортов ее, отрывались доски, взлетали вверх щепки, куски железа, распластанные человеческие тела. В несколько минут вся галера была изрешечена ядрами. Маленькие пушки казаков – фальконеты – били без промаха.
Вокруг раздавались проклятия и стоны раненых. На палубе началась паника. Кольцо лодок уже вплотную сомкнулось около галеры. Чайки были так близко, что Каспер мог различить людей в белых рубахах, непрерывно стрелявших из пушек и ружей.
С галеры стрелки дали недружный залп, но лодки подошли уже так близко, что вести прицельную стрельбу было невозможно. Невзирая на ружейные выстрелы и на лучников, лодки казаков окружили галеру, как волкодавы – волка.
– Где Мусульманкул?! Проклятый пес, да сгорит могила его отца! Почему молчат пушки? – Керим-эффенди бросился к корме.
За спиной Каспера раздался оглушительный треск, и что-то с грохотом свалилось на палубу. Каспер оглянулся. Румпель был разбит в щепки. Лоцман ничком лежал в луже крови. Кругом стоял адский шум. Потерявшие голову люди команды метались по палубе. Беспорядочно хлопали выстрелы.
Мачта с парусами была уже сбита Весла застыли без движения. Галера остановилась и, слегка покачиваясь, поворачивалась носом по ветру.
Каспер подбежал к трапу в люк. Навстречу ему вырвалась целая толпа полуголых взлохмаченных бородатых дьяволов, а впереди – Вуек и дядько Охрим с ножами в руках.
– Бей их, мучителей проклятых!
Рабы хватали все, что попадалось под руку – оружие, доски, багры, топоры, – и с воем бросались на экипаж галеры.
Вуек – уже с кривой саблей – бежал прямо к Кериму-эффенди. Тот, бледный, с плотно сжатыми губами, подняв пистолет, целился в боцмана.
Каспер кинулся к турку, выбил у него из рук горячий пистолет, но было уже поздно: в нос ему шибануло кислым дымком пороха, а Вуек лежал на палубе, выплевывая кровь.
Турок выхватил из рук ослабевшего боцмана саблю.
Каспер слышал, как над головой его свистнула сталь. Лицо его тотчас же залило чем-то горячим и липким, но боли он не почувствовал.
– Получай, мучитель! – крикнул юноша, нанося Керкму-эффенди страшный удар, но от резкого движения сам покачнулся и упал на колени.
В этот момент со всех сторон через борт галеры ринулись сотни усатых босых молодцов в белых рубахах и штанах, с саблями наготове.
– Гей, хлопцы! Рубай их, чертяк окаянных! – покрывая все мощным басом, командовал тучный седоусый старик, бежавший впереди.
– Гей, гей, рубай собак! Рубай! – словно в аду, орало, свистело и улюлюкало вокруг.
Каспер, падая, наткнулся на чье-то тело и, захлебнувшись собственной кровью, устало положил голову на холодную обшивку палубы.
Очнулся юноша много времени спустя и долго не мог понять, где он. Особенно волновал его нежный и свежий, очень знакомый, но давно забытый запах. Хотелось вздохнуть поглубже и подольше задержать в груди этот аромат. Но дышать было трудно – вся голова и лицо Каспера были обмотаны тряпками. Поднеся руку к щеке, он осторожно провел по лицу от лба до подбородка, потом долго рассматривал ладонь. Нет, крови на ней не было… А чем же это пахнет? Рука его бессильно упала на что-то мягкое, свежее и влажное… Матка бозка – трава! Каспер даже забыл о том, что она существует…
Закрыв глаза, он долго и старательно восстанавливал в уме все, что с ним произошло. Он хорошо помнил свист сабли над головой и хлынувшую ему в глаза кровь… А раньше… Пан Езус, а Вуек! Что с Вуйком?!
И снова юноша осторожно провел уже другой рукой по лицу… Тряпица, обматывавшая его голову, вся покоробилась и заскорузла, но свежей крови не было. «Здорово я отделался! – подумал Каспер. – Я-то отделался, а что с Вуйком?!» Тряпка мешала ему смотреть, и Каспер попытался осторожно сдвинуть немного повязку.
– Не тронь! – услышал он старушечий голос, и над ним ласково склонилось морщинистое лицо. – Еще день, и будешь ты, хлопец, героем! – утешил его тот же голос. – А все подорожник! Это наше казацкое лекарство…
Вдруг юноша понял, что старуха, говорит с ним, мешая польские и украинские слова.
– Пани – полячка? – спросил он с волнением.
Старуха долго не отзывалась.
– И полячка, и казачка, а может, и московитка, – сказала она наконец. – Маленькой меня татары увезли, сама не знаю, кто я… Мой Павло говорит – полячка, я ведь молодой очень красивая была… Он же меня из плену спас, Шкурко мой…
– Скажите, пани, не знаете вы, где такой – он поляк тоже, паном Конопкой звать. Раненый он тоже…
– Только не обзывай ты меня, сынок, «пани», – сказала старуха. – Мы, сынок, все тут вольные люди: ни хлопов, ни панов у нас нету… Зови меня «бабка София», и всё! А за Конопку своего не турбуйся, он тут, рядом с тобой, на травке… Как двух лялечек, обвязали вас тряпицами и положили рядом… Водички дать тебе?
Каспер напряг все усилия, чтобы повернуться на бок, но это ему не удалось. Тогда старуха своими сильными руками ловко повернула его.
– Вот он, твой Конопка, – сказала она ласково, – только ты его не тревожь, он си-и-льно пораненный…
В первую минуту Каспер не узнал Вуйка, он и позабыл, что тот сейчас черноволосый и черноусый… А бороду турецкую его, оказывается, сбрили.
– Бледный он какой… – сказал Каспер с жалостью и вдруг почувствовал, что на глазах у него выступили слезы.
– Бледный, да… И подорожник ему не помогает. Может, матерь божья смилуется… – ответила старуха. – А до чего завзятый! Как перевязывала я его, он в память пришел. И перво-наперво велел, чтобы я ему бороду сбрила. «Поляки, – говорит, – как и казаки, бород не терпят».
Старуха говорила так, точно Вуек был далеко и не мог ее услышать.
– Он что, так крепко спит? – спросил юноша осторожно.
– Без памяти он уже четвертый день. Чуть откроет глаза, я дам ему водички, и он опять, как мертвый, дни и ночи лежит…
– Четвертый день? – спросил Каспер с удивлением. – И я, значит…
– Говорю же, вас, как двух лялечек, запеленали и положили рядом… Вы и лежали, как мертвые. Я тебя тоже побрила. Сперва думала – ты старик совсем, а ты молодой оказался… Побрила, надо же было раны твои страшные промыть. А как брила да перевязывала тебе лицо, – больно же, а ты даже не застонал… А вот видишь, пришел-таки в себя!
– Значит, и Вуек придет, – сказал Каспер, успокаиваясь.
Закрыв глаза, он сильно потянул ноздрями свежий, холодноватый запах травы. Было больно, щекотно, и, наверно, из-за этого он потерял сознание.
Глава четвертаяНА УКРАИНЕ И В ПОЛЬШЕ
Вуек умирал.
Касперу уже много раз приходилось видеть смерть, и он хорошо знал, что означает, если больной несколько дней подряд водит руками по телу, по лицу, точно обирая с себя какую-то паутину. И лица умирающих иной раз как-то светлеют, на них проступают давно утраченные черты молодости.
Глядя сейчас на Вуйка, Каспер вспоминал свое раннее-раннее детство и в Гданьском порту пана Конопку – бравым матросом, еще полным сил и задора. Ни на минуту не забывая своей красавицы жены, пани Якубовой, он считал, однако, своим долгом подмигивать всем девушкам и молодым женщинам, за что ему частенько влетало от строгого и сдержанного капитана Берната…
Вуек умирал.
Утешения не было. Казаки, которых смерть подстерегала на каждом шагу и которые хорошо знали ее повадки, просто, как очень мужественные люди, говорили молодому поляку:
– Три-четыре дня еще протянет… Хороший был человек! Мы ведь знаем его еще с той поры, как он деньги тебе на выкуп собирал.
И тут же поясняли Касперу, что это атаман Шкурко посоветовал Вуйку не бродить зря по свету: на выкуп, мол, слишком много денег надо.
«Как ты понимаешь о себе, – спросил атаман у боцмана, – хороший ты моряк? – И, не дожидаясь ответа, добавил: – Видать по всему – хороший… Вот и справь себе на собранные деньги богатое турецкое платье да нанимайся к какому-нибудь турку чи алжирцу на корабль. Балакать по-ихнему умеешь?»
– Конечно, не за день, не за два он тебя разыскал, – говорили казаки, – но вот выкупить тебя он и до смерти не выкупил бы!
«До смерти»! Вот все-таки до смерти своей Вуек успел спасти меня! – думал юноша с грустью. – Сколько еще смертей мне предстоит увидеть? Плохих людей не жалко, но вот жаль славного капитана Зитто, жаль кое-кого из товарищей по галере, особо полюбившихся за плавание и умерших тихо-тихо… даже после смерти не выпустивших весла из рук!»