– О, это замечательный человек! Столь просвещенный и ученый муж, а как доступен!.. Принял меня, как родного… конечно, из внимания к вам, но я тут же почувствовал его расположение и доброту… Надо думать, он далеко пошел при папском дворе?
Коперник с горечью покачал головой.
– Ты ведь и не знаешь даже, что кардинал Мадзини был сослан в монастырь близ Балги и недавно умер. Весть о его смерти мне принес не кто иной, как твой друг Збигнев Суходольский.
– Вы и Збышка знаете! – не мог удержаться Каспер от восклицания. – А что же это произошло с кардиналом? После такой блестящей жизни! Вот уж именно пути господни неисповедимы!
Коперник молчал, задумавшись о тех, чьей злой волей была предопределена судьба Мадзини.
– Отец Миколай, – осторожно окликнул его Каспер, – а каким образом вы повстречались со Збигневом? До меня дошли странные слухи о… разных его… приключениях.
Точно вспомнив о какой-то тяжелой, но неизбежной обязанности, ученый с печальной решимостью попросил:
– Каспер, будь добр, позови Войцеха!
И, когда старый слуга появился в комнате, Коперник отдал ему удивившее Каспера приказание:
– Приведи старика!
– Слушаюсь, пан доктор, – тихо и понимающе отозвался Войцех.
Каспер молчал, не решаясь ни о чем расспрашивать и чувствуя, что сейчас должно произойти нечто значительное.
Войцех вернулся в кабинет в сопровождении лысого, сгорбленного старичка. Коперник высоко поднял свечу.
– Приглядись, Каспер! Не знакомо ли тебе это лицо?
Каспер пристально глянул на старика. Тот хихикнул, переминаясь с ноги на ногу и прижимая к груди шляпу.
– Матка бозка! – пробормотал молодой человек с испугом. – Я ничего не понимаю, но, клянусь спасением души, это сам доктор Ланге! Или я сошел с ума…
– Нет, ты в своем уме… И перед тобой действительно стоит тот, кого раньше величали доктором астрологии Георгом Ланге… Уведи его, Войцех…
Коперник рассказал ошеломленному Касперу все, что он узнал от Збигнева. Заметив, как разволновался его молодой друг, он добавил:
– А теперь соберись с силами, мой мальчик, иначе тебе не перенести того, что ты услышишь…
– Но Митта, Митта, что с нею? Известно ли что-нибудь о ее судьбе, Учитель?!
Без утайки поведал Коперник бедному Касперу все, что узнал о похищении Митты.
– Генрих рассказал мне об этом, однако ни словом не обмолвился о том, что выкраденная ими монахиня и была Митта! – воскликнул Каспер. – Ну и молодцы! Значит, Митта жива и здорова? Теперь я понимаю, о чем толковал мне в Эблонге Ясь-Сорока! И Митта сейчас в доме Суходольских? Боже мой, боже мой, как смогу я отблагодарить этих прекрасных людей за все! – бормотал Каспер, забыв о своем решении никогда не разыскивать Митту и не показываться ей на глаза.
Заслонившись рукой от света, Коперник молчал.
– Каспер, – наконец начал он, – теперь я должен сообщить тебе самое, может быть, для тебя горестное… Уезжая из Кракова, ты оставил там свою нареченную. А сейчас ты встретишь… чужую невесту…
– Я не понимаю вас, отец Миколай…
– Только из уважения к памяти товарища Збигнев не решается просить у девушки ее руки… Скажу тебе прямо: Митта и Збигнев любят друг друга. Збигнев давно питает к ней нечто большее, чем дружеское расположение…
– Я догадывался… – с трудом выговорил Каспер.
– Не осуждай их. Тебя все считают погибшим: тебя ждали долгие годы и уже перестали ждать… Все это время Митта протомилась в монастыре. Она одна на целом свете, если не считать этого несчастного старика… Если бы даже Збигнев не был так красив, так умен и благороден, одна благодарность за спасение могла бы толкнуть девушку в его объятия. Но они оба помнят о тебе. Збигнев, повторяю, не решился просить ее руки только потому, что он твой друг. Я сделал это за него.
– Вы? – сказал Каспер с ужасом. – Вы?!
– Да! Митта несомненно его любит, но данное тебе слово мешает ей признаться в этой любви. Поэтому она решила пойти в монастырь. И вот, мой дорогой мальчик, я рассказал ей о любви Збигнева и… о ее любви… И если бы ты видел, как ожила она, как засветились ее глаза!.. Правда, тогда все мы думали, что тебя нет на свете… но если хочешь, я немедленно пошлю в Гданьск нарочного с известием о тебе.
Каспер молчал. Все его пересеченное шрамами лицо передергивалось. Он смотрел мимо отца Миколая в окно, хотя навряд ли мог что-нибудь разглядеть – за стеклами виднелось черное небо, без звезд.
– Не надо, отец Миколай, – отозвался он через некоторое время, – не посылайте никого. И заклинаю вас, никому ничего не говорите обо мне… Пускай Митта ничего не знает, пока не повидается со мной. Я ведь сам скоро буду в Гданьске!
– Проехать в Гданьск сейчас не так просто… Я тоже собираюсь туда, выеду, как только прибудет новый наместник… Может быть, отправимся вместе?
– Я очень рад буду побыть с вами, – ответил Каспер. – В дороге так хорошо говорится!.. Хотя… – Он с какой-то безнадежностью махнул рукой.
Коперник сделал вид, что не заметил его жеста.
– А пока, – сказал он, – прошу тебя и пана Генриха поездить со мной по деревням и помочь мне в устройстве наших несчастных хлопов. Твой друг отлично знает их нужды и сможет оказать существенную помощь и нам и этим обездоленным. Поездка отнимет у нас не больше трех-четырех дней…
– Я рад хоть чем-нибудь быть вам полезным, Учитель, – сказал Каспер печально, – но уверен, что, беря меня с собой, вы не думаете о моей помощи… Наоборот, вы полагаете, что этим поможете мне… – и, наклонившись, почтительно поцеловал руку каноника.
Он давно уже вышел из комнаты, а Миколай Коперник все еще сидел, съежившись в своем кресле.
– Я убил его этим известием! Но иначе поступить я не мог… Господи боже мой, как легка иногда бывает ложь, и какой трудной может быть правда!
Поездка по деревням заняла не три-четыре дня, а несколько недель.
Коперник и Генрих, точно по уговору, не поднимали в беседах религиозных вопросов. У них и без этого было много дела: надо было помочь разоренным, обнищавшим хлопам. Тем более, что, привлеченный вестями о «милостивом наместнике», сюда стекался бедный люд со всей Польши. Надо было снабдить раздетых одеждой, больным раздать лекарства, перевязать и обмыть раненых.
Все это делали сообща наместник епископа Миколай Коперник и заклятый враг епископа и всех церковников Генрих Адлер.
И большую помощь им оказывал молчаливый, сильно поседевший, ладно скроенный, статный человек с обезображенным шрамами лицом.
И Коперник и Генрих Адлер понимали, что Касперу необходимо чем-нибудь занять свои истосковавшиеся по труду руки, истомить свое тело работой до того, чтобы, положив голову на подушку, на собственный локоть, на камень, засыпать немедленно, без раздумий и сновидений.
Поэтому они не возражали, когда Каспер, взвалив на плечи мешок, под тяжестью которого и добрый конь присядет на задние ноги, шагал по весенней, размытой дождями дороге, а потом, не отдохнув, кидался разбирать обугленные балки дома, вытаскивал из-под развалин трупы, носил больным пищу, перевязывал раненых и даже, случалось, нянчил осиротевших ребят.
Делал он все это, однако, с каким-то остановившимся взглядом, точно в некой забытьи, точно это не он, а кто-то другой выполняет всю эту трудную и нужную работу.
«Боюсь, что не Митта, а этот славный хлопец попадет в конце концов в монастырь!» – не раз с огорчением думал Генрих.
«Неужели так и не отойдет и не смягчится это горячее и чистое сердце?» – не раз задавал себе вопрос Миколай Коперник.
Глава девятаяМИЛОСТЫНЯ
Не поднимая в своих беседах религиозных вопросов, Миколай Коперник и Генрих Адлер научились, однако, отлично понимать друг друга.
Что Генрих не рядовой, темный еретик, ополчающийся равно и на отцов церкви, и на ученых, и на поэтов, и на художников, – это Копернику было совершенно ясно.
Должен был признать и Генрих, что Коперник не обычный наместник, не из тех, что привыкли разъезжать по своим владениям в великолепных, запряженных цугом каретах, мало обращая внимания на хлопов, падающих перед ними ниц по обочинам дороги.
А ведь еще месяц назад Генрих, вынужденный затянуть свое пребывание в Ольштыне, сам этим тяготился, а к человеку, столь радушно предложившему ему свое гостеприимство, относился сухо и холодно.
Еще месяц назад, в ответ на восторженные отзывы Каспера об отце Миколае, он ответил своему пораженному другу:
«Хитер или умен пан Коперник, но историю родного края он помнит хорошо! Помнит, как плевелами и бурьяном зарастали после татарского нашествия польские нивы, помнит, как, точно стая голодных волков, ринулись на эти земли кшижаки, сначала робко – поселенцами, колонистами, а потом стали хозяевами этих земель… Вот и приманивает пан Коперник не немцев, а своих же, польских хлопов, на эти разоренные, заросшие бурьяном земли… Приманивает их надеждою на волю, надеждою на наделы, на освобождение от десятины и других налогов… Знает он хорошо мужицкую душу. И ходит по польской земле слава о милосердном вармийском канонике… А он не о хлопе думает, в государственного мужа играет твой Учитель!»
Сейчас, разъезжая с отцом Миколаем по Вармии, Генрих должен был коренным образом изменить о нем мнение.
Мужицкому вождю не раз доводилось слышать, как местные хлопы нахвалиться не могут своим паном наместником, который не жалеет ни времени, ни сил, ни здоровья, только бы помочь своим бедным мужикам.
До Миколая Коперника доходили слухи о том, что разъезжающий с ним «немец» собирает какие-то сходки в разоренных деревнях, толкует о чем-то с мужиками, но, как выразился пан наместник, это была «не его забота». Это была забота папского престола и папских легатов, к которым каноник относился с должным почтением, но рвение коих и жестокость по отношению к инаковерующим не всегда понимал и одобрял.
Отец Миколай и Генрих Адлер рады были, что Каспер Бернат как будто оставил мысль об отъезде в Гданьск, с головой окунувшись в порученные ему Учителем заботы о разоренном войной населении края. Однако на просьбу Генриха побыть с ним в Ольштыне до весны Каспер согласился с таким равнодушием, что у его товарища, отнюдь не склонного к чувствительности, больно екнуло сердце.