Старуха смотрела в одну точку и улыбалась странной безумной улыбкой, и при этом глаза ее ярко блестели. Она была очень худа, из-под ее чепца седыми космами выбивались волосы, рот совсем провалился, и два желтых зуба оскалились наружу.
Сауэрберри, поняв, что его не замечают, сделал шаг вперед и кашлянул. Мужчина вздрогнул, обернулся, и вдруг глаза его засверкали гневом. Он бросился к покойнице и закричал с бешенством:
– Не смейте подходить к ней! Прочь отсюда, проклятые! Говорят вам, идите прочь, коли вам жизнь дорога!
– Ну, полно, полно, милый человек, – сказал ему гробовщик успокаивающим тоном, – не волнуйтесь так.
– Убирайтесь отсюда, говорю я вам! – кричал в бешенстве мужчина, размахивая кулаками и топая ногами. – Зачем вы пришли к нам? Я не хочу, чтобы ее хоронили, я не отдам вам ее! Черви будут терзать ее в могиле, а она ведь и без того уже натерпелась!
И он вдруг упал перед умершей на колени, закрыл лицо руками и разрыдался.
Гробовщик молча нагнулся над покойницей и стал снимать с нее мерку.
– О, станьте на колени, станьте все на колени перед этой страдалицей! – воскликнул снова несчастный муж, поднимая голову. – Знайте, она умерла с голоду! Отдавала нам все, что у нее было, а сама голодала изо дня в день. Силы уходили, тело слабело, а я и не подозревал о ее болезни, пока лихорадка не стала трепать ее без перерыва, пока кости не выступили у нее под кожей… Она умирала, а у нас не было ни дров, ни свечи. Моя жена умерла в темноте – да, в темноте… Она не могла даже перед смертью взглянуть на своих детей, а ей так хотелось их видеть! Она все звала их по именам… О, моя Мери, моя бедная терпеливая Мери!.. Видя, как она страдает, я пошел собирать милостыню, чтобы принести ей хоть чего-нибудь теплого. Я думал, если Мери поест горячего и сытного, силы снова вернутся к ней… А меня схватили и посадили в тюрьму, потому что вы запрещаете нам собирать милостыню по улицам. Когда я возвратился, она уже умирала, умирала с голоду! А я ничего не мог поделать… Это те, которые запрещают нам собирать милостыню, уморили мою жену!..
Выкрикнув это пронзительным голосом, несчастный вдовец схватился за голову и рухнул к ногам покойницы. Дети начали плакать, и тогда старуха, все время безучастно сидевшая на своем месте, точно проснулась, медленно встала со стула, подошла к лежащему мужчине и, развязав ему галстук, сказала гробовщику с безумной улыбкой:
– Это моя дочь, сэр. Не правда ли, как это странно: я дала ей жизнь, когда была уже взрослой женщиной. А теперь я все еще здорова и весела, а она лежит мертвая и холодная… Как это странно, ужасно странно!.. – и она засмеялась.
Сауэрберри уже кончил снимать мерку и собрался уходить, но помешанная старуха удержала его за рукав.
– Постойте, постойте, сэр! – сказала она торопливо. – Вы когда ее похороните: завтра или послезавтра, или, может быть, сегодня ночью?.. Я должна ее проводить, не правда ли? Не забудьте прислать мне теплый салоп[3], ведь на улице так холодно!.. Нам понадобятся еще пирог и вино, чтобы помянуть покойницу… Ну, впрочем, обойдемся и без вина, пришлите нам только хлеба… Ведь вы пришлете нам хлеба, добрый человек, пришлете?.. – спрашивала она, с лихорадочной торопливостью цепляясь за гробовщика. – Да, да, – сказал Сауэрберри, – у вас будет все, что нужно, – и, высвободив рукав, вышел из комнаты.
На следующий день бедную женщину похоронили; Оливер опять пошел с хозяином, и похороны произвели на него очень тяжелое впечатление. Несчастный муж был совсем убит горем и двигался как во сне, а помешанная старуха все время улыбалась и оглядывала себя со всех сторон, потому что кто-то одолжил ей теплый салоп.
Когда гроб опустили в землю и куски твердой, промерзлой земли застучали по его крышке, муж лишился чувств, и его еле-еле отпоили водой.
– Ну, Оливер, – сказал Сауэрберри мальчику, когда они возвращались домой, – как тебе все это понравилось?
– Ничего, сэр, – ответил Оливер, но потом, немного подумав, поправился: – Нет, сэр, мне это не очень понравилось.
– Ну, ничего, Оливер, со временем привыкнешь, – вздохнул гробовщик.
Оливер ничего не сказал мистеру Сауэрберри, но подумал про себя: как долго сам хозяин привыкал к этому ремеслу? Всю дорогу мальчик был печален и, вернувшись в лавку, все думал о том, что ему пришлось увидеть вчера и сегодня…
Глава VIIIОливер взбунтовался
С каждым днем Оливеру жилось все труднее и труднее. В тот год умирало много народа: была сырая, гнилая зима, и люди часто хворали, особенно много умирало детей. Работа у Сауэрберри не переводилась, он всюду брал с собой Оливера, и мальчик очень от этого уставал.
Дома ему жилось нисколько не легче. Шарлотта обращалась с ним плохо, потому что так делал Ноэ, в котором она души не чаяла; хозяйка допекала его, потому что вообще привыкла изводить всех в доме; а Ноэ Клейпол и подавно не оставлял Оливера в покое и, кажется, нарочно придумывал все новые каверзы. Когда ему удавалось довести мальчика до слез, он приходил в неописуемый восторг.
Как-то раз для Оливера выдался особенно несчастливый день. Ноэ привязался к нему с самого утра и просто не давал проходу: дергал за волосы и за платье, показывал язык, строил рожи, подставлял ножку.
Оливер крепился и молча переносил все это. Слезы давно уже подступали к его глазам, но он решил во что бы то ни стало сдержаться и не плакать, потому что знал, что Ноэ только того и надо, и не хотел доставить ему удовольствия.
Наконец их позвали обедать. Оливер очень обрадовался, надеясь, что Ноэ хоть во время еды прекратит свои издевательства, но не тут-то было. Едва только Шарлотта вышла зачем-то из кухни, Ноэ положил ноги на стол и, скорчив странную гримасу, закричал Оливеру:
– Эй ты, приютское отродье, как здоровье твоей матери?
– Она умерла, – ответил Оливер, вспыхнув как порох, – пожалуйста, не говори со мной о ней!
Клейпол заметил, что у мальчика задрожали губы и что он вот-вот расплачется, и остался этим очень доволен.
– А отчего она умерла, гнусный найденыш? – продолжал он.
– Она умерла от разбитого сердца, так мне сказали в приюте… И мне кажется, я знаю, как умирают от разбитого сердца, – задумчиво произнес мальчик, скорее говоря сам с собой, чем отвечая Клейполу.
Он сложил на груди свои худые руки, поднял у небу печальные глаза, и светлая слезинка тихо покатилась по его щеке…
– Ха-ха-ха! Что это у тебя на щеке? Ты плачешь? – воскликнул Ноэ.
– Ничего нет у меня на щеке, – сказал Оливер, торопливо смахивая слезу рукавом. – И не воображай, пожалуйста, что это ты заставляешь меня плакать.
– Значит, не я? – насмешливо спросил Ноэ.
– Не ты, – сердито отозвался Оливер. – И довольно! Не смей больше говорить о моей матери! Слышишь?
– Как? Ты смеешь мне запрещать говорить? Ах ты, дерзкий найденыш! Твоя мать – ха-ха! Да знаешь ли ты, кто была твоя мать? Дрянь она была, вот что!
– Что-о? – закричал Оливер, вскакивая со стула, и побледнел как полотно.
– Как мне ни жаль тебя, мальчик, – продолжал дразнить его Ноэ, – но ведь этому горю ничем не поможешь. Все мы жалеем тебя, но ты же сам знаешь, что она была дрянь!
– Что ты сказал?! – возмутился Оливер, задрожав всем телом и кидаясь к Ноэ.
– Я сказал, что твоя мать была дрянь! – кричал Ноэ, покатываясь со смеху. – И знаешь ли что?
Пожалуй, к лучшему, что она умерла, а то она теперь наверняка сидела бы в тюрьме!..
Тут Оливер, не помня себя от бешенства, кинулся на своего обидчика, опрокинул стул, стоявший у него на дороге, вцепился Ноэ в горло, а потом свалил на пол и стал осыпать ударами.
Страшно было видеть, как ожесточился бедный ребенок: еще несколько минут тому назад он был такой тихий и запуганный, но теперь оскорбление, нанесенное матери, превратило мальчика в зверя. Лицо Оливера побагровело, глаза сверкали, и он с яростью колотил своего мучителя.
– Караул! Помогите! Он убьет меня! Шарлотта, миссис, помогите, новый ученик взбесился! – закричал Ноэ.
Заслышав вопли Ноэ, Шарлота взвизгнула и опрометью бросилась в кухню. Она обхватила Оливера поперек тела, оттащила его от Ноэ и стала осыпать его ударами. Ноэ, поднявшись с пола, напал на мальчика с другой стороны, а хозяйка, прибежавшая на крик, стала тоже помогать им.
Избив Оливера чуть не до полусмерти, они втроем затащили его в чулан и заперли на замок.
Хозяйка в изнеможении опустилась на стул.
– Надо благодарить Бога, что этот разбойник не зарезал нас ночью, пока мы спали! Ах, что я только пережила! – сказала она и принялась громко рыдать.
– И правда, миссис, нас Господь спас, – ответила Шарлотта. – Ну, я надеюсь, что этот случай отучит хозяина брать в дом приютских зверенышей! Поверьте моему слову, миссис, они уж отроду все мошенники и грабители. Бедняжка Ноэ! Верите ли, он был почти мертв, когда я вошла!
– Бедный мальчик! – сказала миссис Сауэрберри.
А «бедный мальчик», который, кстати сказать, был на целую голову выше Оливера, тер себе глаза кулаком и корчил рожи, чтобы выжать из глаз хоть одну слезинку.
– Однако, что же нам делать? – спросила хозяйка. – Хозяина нет, в доме ни одного мужчины, а этот урод запросто может выбить дверь!
И в самом деле удары так и сыпались в дверь чулана: это Оливер колотил в нее руками и ногами, требуя, чтобы его выпустили.
– Ох, миссис, не послать ли за полицией? – подсказала Шарлотта.
– Или за солдатами? – добавил Ноэ.
– Нет, не нужно, – решила хозяйка. – Ноэ, беги к мистеру Бамблу и попроси его сейчас же пожаловать к нам. Расскажи ему, что у нас случилось.
Приложи нож к синяку, чтобы остановить опухоль, – и беги что есть духу!
Глава IXБегство Оливера
Ноэ со всех ног бежал по улицам, без шапки, всклоченный, с остатками слез на лице, с ножом у глаза, не обращая внимания на то, что все встречные сторонились от него. Он перевел дух только у дверей приходского приюта. Здесь он скорчил самую жалкую гримасу и принялся стучать в дверь, вопя во все горло: