— Правильно! — кивнула артистка. — Но вернетесь непременно?
— Непременно!
— Допьем пока остатки. Это и как успокаивающее действует отлично! — подняла свой стакан артистка.
— Ваше здоровье, сударыня! — потянулся чокнуться с нею майор.
— Никаких «сударыня»! Это звучит так холодно! Меня зовут Вера, а вас Шандор. Будь здоров, Шандорка!
— Твое здоровье, Верочка! — Майор еще раз чокнулся с артисткой.
Подслушивающие под дверью Аги и ее жених сломя голову бросились на кухню. Майор, позвякивая орденами и шпорами, удалился.
— Ф-фу! — оторопело выдохнула Аги. — Все ж таки немцы взяли верх, ежели нас захватили. А эти двое тоже ничего не знали.
— Ну да ведь это как бывает! — проговорил обивщик мебели. — Все равно как бы я, к примеру, дрался вместе с дружком своим против кого-то третьего, а дружок вдруг возьми да мне же и дай по шее. Венгерская граница со стороны немцев, конечно, не была укреплена как следует. Что им стоило ее перейти!
— А сколько у них друзей здесь!.. Что-то теперь будет? — встревоженно проговорила Аги.
— А то и будет, что начнется здесь такое позорище, какого еще свет не видывал! — предсказал Безимени.
Убежище уже не для занятий
С любой точки зрения — человека ли, вещи ли — можно наблюдать житейскую суету.
Нашу тележку на некоторое время оставили в покое в ее углу.
Между тем вокруг нее, у люден — венца творения, началась настоящая вакханалия.
Несколько дней спустя дом ринулся в убежище уже не на занятия — люди бежали вниз среди сотрясавшего землю и небо грохота, завывания сирен и воплей репродукторов.
В этой суматохе тележка и в самом деле оказалась у всех на пути. Но сейчас она была под охраной не только Веры Амурски, но и самого коменданта дома.
Майор стал у артистки завсегдатаем — не только как лицо официальное, но и как ее поклонник. Он пожелал заменить ей удалившегося в неизвестном направлении правительственного советника.
Сидя после очередного отбоя воздушной тревоги на балконе у артистки, они оглядывали результаты чудовищной работы американских бомбардировщиков, видели ужасные, закрывшие небо черные и грязно-желтые клубы дыма со стороны Чепеля и Шорокшара, а главным образом от нефтеперегонных заводов.
К этому времени семья Вейнбергеров ходила уже с кричаще-яркой желтой звездой. Как и бедная еврейка с дочерью, снимавшие комнату у художника.
Дворничиха согнала их с занятого ими ранее места в убежище и оттеснила к самому входу в подвал. Они предпочли перебраться оттуда во двор, чтобы их не затолкали в суматохе прочие жильцы.
Там они и сидели на тележке, испуганно' перешептываясь, когда дворничиха снова на них набросилась:
— Это кто же вам разрешил покинуть убежище во время тревоги? А ну извольте спуститься на подвальную лестницу!
Среди жильцов дома нашелся один-единственный человек, достаточно отчаянный, чтобы на глазах у всех поддерживать отношения с желтозвездным семейством.
Это был Андорфи, преподаватель музыки.
Сев на тележку рядом со своей ученицей, дочерью мелочного торговца, он возразил дворничихе:
— Вы, сударыня, сами велели им подняться из убежища, а теперь отсюда гоните вниз!
— Приказ! Не я его выдумала! Евреи не могут находиться в местах, предназначенных для остальных жильцов! — сверля музыканта взглядом, прошипела дворничиха. — А они евреи!
— И евреи люди! — рассудил Андорфи.
— Для вас! — с угрозой пролаяла дворничиха. — Гляди, как бы в беду из-за них не попасть.
— Это уж мое дело, ангел мой! — презрительно отозвался музыкант.
И действительно, уже в другом случае, выступив в защиту нашей тележки, он дал в буквальном смысле слова звонкий пример индивидуального протеста в защиту желтозвездников дома.
Права желтозвездников
В тот день на стенах домов появились плакаты, извещавшие о том, что евреям надлежит переселиться в дома, отмеченные желтой звездой. С утра до вечера квакало об этом и радио.
Вейнбергеры наняли подводу, чтобы перебраться на ней в дом под желтой звездой.
Когда грузчики уже закончили работу, из корчмы вышел вдруг окружной начальник в нарядной нилашистской форме.
Его сопровождал Козак. На Козаке также красовался теперь черно-зеленый новехонький мундир, на ногах сверкали сапоги.
Приметив нервно топчущихся у подводы Вейнбергера и его жену, окружной начальник заорал:
— То есть как? Что тут происходит?! Евреи стоят, а люди им грузят барахло? Снять все! И грузить заново! А ну, евреи, за дело!
Вейнбергер и его супруга с полными ужаса глазами, спотыкаясь, бросились было к подводе. Но, на их счастье, возчик подошел к помахивавшему дубинкой окружному начальнику и взмолился:
— Господин Кайлингер! Не разоряйте меня! Мне еще дважды надо обернуться! А сколько ж это времени я потеряю тут, с этими?
— Так и быть! Только ради вас! — кивнул окружной начальник. — Но чтоб я больше не видел, как венгры работают на евреев. А эта тележка кого поджидает?
Козак, стоя в дверях корчмы, весело гоготал над происходящим.
Он поспешил осведомить своего принципала:
— Да Янчи Безимени одолжил ее еврейчикам победнее, тем, что с голубятни!
— А ты позаботься о том, брат, чтобы он не помогал им. Пусть и нагружают, и везут сами. Пусть учатся работать! Я даже остался бы. Но нельзя — дела! Выдержка, брат!
Окружной начальник удалился. А Козак, пока суд да дело, скалясь, вернулся в корчму к своему фречу.
Переселение с неожиданно серьезной развязкой
В тот день Андорфи в третий раз призвали в армию.
Он форменным образом лютовал.
Служба в армии обрекала его на материальный крах и нравственное падение. Дома он терял учеников, а на службе упивался до белой горячки от отвращения. Теперь у него иной раз тряслись руки, даже когда он играл на рояле.
Нещадно ругаясь и проклиная все на свете, он вытащил свой мундир прапорщика артиллерии, выбил его и вычистил.
Повестка валялась на ковре. Она была смята и слегка надорвана — получив ее, Андорфи от злости скомкал листок в кулаке и швырнул на пол.
Теперь он поднял повестку и еще раз поглядел на нее.
Чудо, что эта официальная бумажка не вспыхнула у него в руке пламенем от его горевшего ненавистью взгляда.
Между тем Безимени и дурачок Муки с шумом и громом тащили вниз с самой верхотуры жалкий скарб мелочного торговца.
Тележка с левым уклоном была уже наполовину нагружена. Сейчас спускали по лестнице видавшее виды пианино. Единственное сокровище, надежду и утешение молоденькой дочери мелочного торговца.
Девушка тоже помогала обивщику мебели нести пианино. Внизу, на улице, она попросила:
— Его только стоймя можно перевозить, господин Безимени. С ним надо очень осторожно…
— Ладно, барышня! Мы аккуратно! Давай, Муки, подымай поосторожнее! — позвал он дурачка. — Ну, взяли!
В эту минуту из корчмы показался Козак. А из-за его спины выглядывала дебелая корчмарка.
Козака осенила вдруг великолепная мысль. И, повернувшись к корчмарке, он громко провозгласил:
— Какой бы ни был еврей разнищий, все равно у него добра вдвое больше, чем у христианина. Разве не хотелось бы вашей Илонке на пианине учиться? Но вы не можете себе этого позволить… Ну, вот что! Эта пианина останется здесь!
— Что это вы надумали! Нас-то не впутывайте! — затрясла головой корчмарка.
Но Козак уже выскочил на улицу и запрыгал перед Безимени и Муки, которые как раз собрались поднять пианино.
— Эй, Янчи! В концлагерь захотел из-за нехристей угодить?
— С чего это? — удивился Безимени.
— А с того, что господин окружной начальник только что, вот на этом самом месте, когда переселялся другой еврейский выводок, распорядился: помогать евреям при переселении не разрешается! Пусть сами потрудятся! Им это не помешает!
Христианин не должен их обслуживать никогда и ни в каком виде!
— Ну! Взяли? ~ заторопился дурачок Муки, единственный человек на всей улице, озабоченный не приказом окружного начальника, а причитающейся за погрузку палинкой.
И когда Безимени бросил ему: «Погоди!» — глазки Муки злобно сверкнули.
— Чего годить-то? Наплюй на Козака! Пошел ты, Козак в… — И он указал точно куда. — Видишь, мы работаем!
Неповиновение дурачка нилашистскому молодчику вызвало всеобщее оживление. За перепалкой следили все — прохожие, жильцы окрестных домов, высыпавшие на балконы или выглядывавшие из окон.
Козак разделался с Муки попросту, двинув его изо всей силы в зад. Но затем, разъяренный смешным положением, в которое попал, начал орать на Безимени:
— Значит, я вру? А ну, кто слышал приказ окружного начальника? Вы слышали, сударыня? А вы, барышня?
Первой свидетельницей Козак вызвал корчмарку, но той не по сердцу была вся эта сцена.
— Только меня не впутывайте! — передернула она плечами и хотела скрыться в своем заведении.
Козак, однако, удержал ее с применением силы.
— Слышали или нет? Может, вам угодно в лужу меня посадить из-за евреев этих?!
— Ну слышала, слышала! Так все и есть! — призналась тут корчмарка.
Сверху, из окна, дали показания и Сабо с дочерью:
— Правду он говорит! Начальник велел ему следить здесь!
— Ну видишь? — сверкнул Козак глазами на Безимени.
Безимени растерянно озирался. Он жалел девушку-еврейку. Создавшееся положение его удручало. Вместе с тем он чувствовал себя слишком маленьким человеком, чтобы вступать в конфликт с окружным начальником и даже просто с настроениями дома и улицы.
Он поглядел на смертельно побледневшую жену мелочного торговца, переминавшуюся возле его повозки и ломавшую руки, И показал глазами, движением головы и рук полное свое бессилие: здесь уж он помочь не в состоянии!
Между тем девушка-еврейка, не разобравшись толком в посягательствах Козака, уяснила себе только, что Козак, этот враг, нилашист, задерживает Безимени, и подумала: она использует вынужденную задержку для того, чтобы попрощаться с Андорфи, ее учителем, который до сих пор имел достаточно мужества, чтобы как ни в чем не бывало продолжать общаться с евреями.