Фоторепортер щелкнул возчика в шапке. Весело скалясь, возчик тащил свою тележку; на заднем плане виднелось еще несколько ухмыляющихся физиономий.
Затем фоторепортер предложил владельцу тележки прийти на другой день в редакцию за бесплатным номером газеты — сверх оплаченного фреча. И тут же помчался назад в редакцию.
Снимок быстро проявили и немедля тиснули, подверстав к статье главного редактора. Фоторепортер был работник опытный, а статья шла под личную ответственность главного редактора, не считая, конечно, цензуры…
Вот так и случилось, что на следующий день в иллюстрированной газете жалкая ручная тележка вытеснила с уготованного ему места Адольфа Гитлера, властелина Европы, предназначенного, по мнению тогда еще многих — да славится их слабоумие! — быть господином мира.
Это ли не карьера, не сенсация, это ли не факт, толкающий на размышления?… Даже в том случае, если происходит такое всего лишь с предметом, с вещью?!
Вступление как таковое
Да-да, даже если это необычайное событие происходит всего-навсего с вещью?!
Как часто говорят: «Эх, если бы эта скамья (или эта кушетка) могла рассказать про все, что видела!»
Так вот, любезный читатель, именно это и произойдет на последующих страницах. Тележка, которая с весьма заметного, кажется нам, события начала играть свою рель в нашем повествовании, останется и в дальнейшем главным его героем. Ты сможешь проследить ее судьбу, ибо именно она будет неизменно в центре событий. Ты увидишь жизнь такой, какой бурлила она — красивая, безобразная, веселая, горестная, славная или ужасная — вокруг тележки, куда бы эта тележка ни двигалась, где бы ни стояла…
Вещь, объект!.. А почему бы и не стать объекту объектом повествования, не выйти на первый его план? Важнейшим достоинством рассказа считается объективность, достоверность, беспристрастность. Вот и будем смело придерживаться здесь этого ведущего принципа.
Итак, тележка подана! Отправимся же и мы с нею в путь.
Хозяин тележки и дом ее
Владелец тележки был пресимпатичный здоровяк с вьющейся шевелюрой и блестящими черными глазами. По профессии он был обивщик мебели. На маленькой жестяной табличке, укрепленной по борту тележки, можно было прочитать его имя, фамилию, а также адрес его лавчонки или мастерской:
Улица Пантлика вьется по Буде, в самом низу Крепостного холма.
Тележка выглядела такой же крепко сбитой, пропорциональной, сработанной на славу, как и ее хозяин. Сделана она была из дуба — дерева, не боящегося ни времени, ни воды.
Однако ж более подробное изучение тотчас обнаруживало дефект как в повозке, так и в ее хозяине.
Янош Безимени сильно припадал на правую ногу. Что сразу объясняет, почему этот здоровяк, косая сажень в плечах, не был призван в армию.
А тележку странным образом заносило влево. Настолько, что Безимени приходилось то и дело поправлять ее ход, подталкивая рукоять вправо, — иначе его тележка покатила бы поперек улицы.
Что повредило ход тележки — ошибка мастера, ее создателя, несчастный случай или почтенный ее возраст? Не все ли равно? Безимени так привык уже каждые десять шагов подталкивать тележку вправо, что, доведись ему везти повозку с нормальным ходом, непременно столкнул бы ее на обочину.
На улице Пантлика довольно много пустырей, и рядом с ветхими, старыми хибарками возвышаются современные многоэтажные дома-коробки.
Дом номер девять именно таков: это совсем новое здание, похожее на спичечную коробку, поставленную торчком, как бы вклинивающееся в длинный ряд прочих домов, старых и новых.
Посередине фасада — парадный вход, к которому ведут несколько ступенек. Налево от парадного в полуподвале — но с большими прекрасными светлыми окнами, глядящими на улицу, и всего лишь двумя ступеньками, ведущими вниз, — расположена лавчонка, она же мастерская Яноша Безимени, обивочных дел мастера.
Рядом с мастерской, также в полуподвале, — квартира дворника.
Направо от парадного зазывает гостей вывеска корчмы, чудовищно окрещенной на венгерский лад «Питейный дом «Молодушка»; помимо пьяного угара, еще и название это приманивает посетителей; на вывеске корчмы дщерь отчизны, кокетливо подмигивая, прыгает через кусты в юбочке, окаймленной лентой национальных цветов.
Рядом с корчмой выходит на улицу еще одно окно. В окне — табличка, на ней корявым почерком выведено:
Добравшись до дому, Безимени выполнил весь свой привычный ритуал.
Он поднял железную решетку, закрывающую вход в его мастерскую. Протиснулся внутрь и мгновение спустя снова выбрался на улицу с грязной, видавшей виды мешковиной. Тележку свою он подтянул к самой лесенке и, бросив рядом мешковину, прежде всего сгрузил поклажу в мастерскую. Затем снова опустил решетку и мешковиной быстро-быстро очистил колеса тележки от грязи. Потом открыл настежь обе створки парадной двери и более или менее благополучно провел тележку сперва по двум ступенькам вверх, затем через площадку и, наконец, по двум другим ступенькам, ведущим во двор, где и поставил ее у самой стены.
Что правда, то правда, выложенный кирпичом двор был крайне тесен даже для того, чтобы держать здесь тележку. Между тремя устремленными ввысь доходными домами и двухэтажным особняком он выглядел поистине дном обвалившейся шахты.
Сразу за тележкой зиял вход в подвал, иначе говоря — в бомбоубежище. За ним, совсем вплотную к брандмауэру, находилась перекладина для выбивания ковров. Чуть дальше тянулся ввысь развесистый дикий каштан, борясь с сырым сумраком дворовой шахты. Пространство от дерева до самой стены заполонила большая поленница. Над ней торчали, приставленные к стене, две лестницы. У корчмы, возле черного хода, горой свалены были ящики, бочки, плетенки, у двери в квартиру учителя музыки также громоздилось разное барахло.
Здесь-то и оставил Безимени свою тележку.
Он не стал выходить опять на улицу, а отпер дверь со двора, чтобы уже изнутри, из мастерской, открыть свой главный вход. В это время стоявший в дверях корчмы тип довольно отталкивающего вида сказал другому, также не слишком чистому и не слишком трезвому:
— Ну, так его растак, припожаловал! Привет! Я пошел. Подожди меня здесь, покуда я обернусь с тележкой. Всего и делов-то минут на пятнадцать, от силы на полчаса… А тележку я у него выпрошу!
Скандал в доме из-за тележки
Обивщик мебели меж тем успел забросить в угол мешки со свиной щетиной и сел передохнуть на позолоченный стул, имитировавший стиль Людовика XIV. Открыв жестяной коробок, он свернул самокрутку. В этот момент дверь отворилась и на пороге показался субъект, ошивавшийся до того у корчмы. Взгляд Безимени, брошенный на него, не выразил приятного удивления.
— Ну что это, Вицишпан? Уже набрался? С утра пораньше!
Так встретил гостя обивщик.
Насмешливое прозвище «Вицишпан» пристало к гостю по лежащей, так сказать, на поверхности игре слов.[3] Ибо фамилия его был Вициан, Шандор Вициан. К тому же был он вице-дворник по должности, коей пренебрегал совершенно. Впрочем, ему это легко сходило с рук: его бойкая жена и младшая ее сестрица делали по дому все, что нужно, вместо господина Вициана.
Более того, старший из четверых его чад, тринадцатилетний Шаника, уже выполнял за отца и мужскую работу.
Помимо вымогательства у жены и свояченицы, Вициан жил случайными заработками, подряжаясь изредка на какую-нибудь хорошо оплачиваемую работу. Целыми днями он пил и разглагольствовал на политические темы. Нилашистская партия[4] могла чтить в его лице, так сказать, одного из самых активных своих членов.
Обивщику мебели, заподозрившему, что он пьян, Вицишпан ответил тупой, но высокомерной ухмылкой.
— Много ты понимаешь, дуралей! Ну что для меня, — он хлопнул себя по животу, — каких-нибудь шесть фречей? Я тут на одну работенку подрядился. У артистки. Приволоку ей бидон смазки… от мясника. Можно будет и тележку смазать… Ха-ха-ха! — захохотал Вицишпан и подмигнул обивщику.
— Не хватает силенок на своем горбу бидон жира принести с того угла? — проворчал обивщик. — Неохота мне давать тележку. И так уж дворничиха лается, что я через парадное ее таскаю.
— Да брось ты! — отмахнулся гость. — Что может дворничиха против артистки! А ты за свою тележку получишь почасовую.
— От тебя? — Безимени окинул Вицишпана неповторимо презрительным взглядом.
Но тот сейчас же парировал:
— От артистки. Она сама так сказала. Да я не только бидон привезу. Еще и консервы, два ящика… Пусть себе набивает кладовку. Зато уж как придет к власти Салаши,[5] вот тут-то мы повеселимся!
Обивщик мебели хотел было отбрить хорошенько Вицишпана за Салаши, но ему помешал визгливый крик, донесшийся со двора. Оба прислушались.
— Дворничиха, — определил Вицишпан.
— И спорим, меня честит из-за тележки. Слышишь? — вскочил со стула Безимени.
Оба бросились к двери, что вела во двор.
— Погоди! Давай здесь отсидимся. Послушаем, чего она там разоряется. — Вицишпан оттащил Безимени от двери. — Мы же и на занятиях ПВО сегодня не были, так что лучше нам не показываться.
Они остались стоять за приоткрытой дверью, прислушиваясь к тому, что происходит во дворе.
А дворничиха большой железякой, служившей ей для открывания котла парового отопления, с бешенством колотила по тележке Безимени и визжала:
— Вдребезги разобью, собственными руками разнесу этот паршивый, дрянной рыдван! Изничтожу! Чтоб сегодня же уволок отсюда свой драндулет. Ах, диванщик подлый, ах, негодяй! Может, он заплатит мне за все дорогие юбки, что я об его рухлядь порвала?! С нынешнего дня тележке нету здесь места! Прочь ее отсюда! Прочь! Прочь!