– Так чего, – шмыгнул носом Сенька, – через две недели она уберется, а Петька останется. Делов-то!
– Ага, делов, – грустно прошептала Надя. – Я ведь с ней уеду. Без Петечки мне и так плохо будет, а тут еще и она! Лето для меня всегда было отдыхом от Любы. И пусть даже она была здесь, а мы с Петечкой – дома, но все равно спокойно было, тихо. Папка не в счет… А сейчас этот отдых сократился на месяц. Мне же с ней приходится спать в одной кровати, места ведь нет, а она толкается и щиплется! И все время одеяло стаскивает.
– Ага, и днем от нее не избавишься, от липучки энтой, – солидно покивал Ванька.
– Зачем она вообще живет? – ненавидяще процедил Петя, сжав кулачки. – Утонула бы – и всем только лучше стало!
– Ты че, сдурел? – покрутил пальцем у виска Сашка. – Нельзя никому смерти желать! А тем более – сестре родной!
– Ну и сестра, ну и что? А чего она? Любка меня всю жизнь обижает, уродом называет, и сама мне смерти желает – вот! «Чтоб ты сдох, чтоб ты сдох!» Ей можно, а мне нельзя?!
– Никому нельзя. Любка малая еще, подрастет – поумнеет. И не всерьез она говорит, так, языком чешет.
– Всерьез-всерьез. Мне Надя рассказывала, как Любка меня, маленького, подушкой придушить хотела, да мамка вовремя в комнату вошла.
– Да ты гонишь! – отмахнулся Сашок, но, увидев лицо сестренки, недоверчиво протянул: – Че, правда было?
– Она не понимала ничего. – Губы Нади задрожали, в глазах заблестели слезы. – Ее папка науськал, пьяный был.
– И отца ненавижу, – упрямо поджал губы Петя. – Вырасту – убью.
– Тьфу, дурак какой! – покачал головой Сашка. – Ладно, хватит глупости говорить, лучше слушайте сюда. Я предлагаю сбегать от Любки.
– А толку? – Сенька запулил абрикосовую косточку в стену халабуды. – Она все равно на пляж притащится.
– Она – на пляж, а мы… – Сашка торжествующе улыбнулся. – А нас там нет!
– А где мы? – затаив дыхание, мгновенно включился в игру Петя. – В засаде?
– Да ну, в какой еще засаде! Нам ведь главное че?
– Че?
– Избавиться от ее компании.
– Ну да. А как?
– Да уж точно не топить.
«А жаль».
Петька аж вздрогнул от собственной мысли. Ничего он не хотел утоплять Любку, он и котенка не утопит, он даже жука раздавить не может – жалко, живой ведь.
А вслух спросил:
– Да понятно, что не топить, а че делать-то будем? Любка здесь вроде все места знает, она же четвертый раз у бабушки отдыхает.
– Все да не все, – загадочно улыбнулся Сашка, подмигнув братьям. – Да, пацаны?
– Ты… – Глаза младшего, Ваньки, восхищенно расширились. – Ты хочешь к каменюкам пойти?!
– Ага.
– Да ты че?! Туда же батя запретил ходить! И остальным тоже нельзя! Туда вообще никто не ходит!
– Вот то-то и оно! Поэтому и Любка не знает, где это! А там, за каменюками, между прочим, тоже пляж есть, и еще получше этого!
– А ты откуда знаешь? Ты че… – Теперь уже и Сенька ошарашенно вытаращился на старшего брата. – Ты туда… ходил?!
– Можно подумать, что ты не ходил!
– Не-е-е, не ходил, страшно. Все говорят: там плохое место. Там люди пропадают!
– Бабьи сказки это – негде там пропасть, поверь! Мы с Гришкой там все облазили – никаких ям или провалов, зато такое классное ощущение, когда внутрь залазишь! Словно пузырьки в крови появляются, щекотные!
– Это с каким Гришкой, – нахмурилась Надя, – с бабы Зины внуком?
– Ну да. А откуда ты его знаешь? Он же в этом году не приехал! Мы с ним прошлым летом туда тайком ходили, Гришка подбил. И вот, видишь, я живой и невредимый!
– Ага, а Гришка твой?
– А чего Гришка? Баба Зина сказала, что он в лагере, вот как Любка была.
– Ничего не в лагере, он в санатории!
– В каком еще санатории? Че еще за санаторий? Как санстанция, что ли? – усмехнулся Сашок.
– Нет, не санстанция! Санаторий – это типа больнички, но у моря, или у источника целебной воды, или вот как с Гришкой – лечебные грязи.
– Чего-о-о? – расхохотался Сенька. – Гря-а-а-ази? Лечебные? Так это че, наша Хавронья лечится в хлеву, так?
– Дурак ты, Сенька, – насупилась Надя. – В школе надо учителей слушать и журналы с газетами читать. Есть специальные грязи, с какими-то лекарствами природными внутри, ими обмазывают больное место, чтобы лекарство через кожу внутрь попало. И Гришку в такой отправили, куда-то в Крым.
– А ты откуда знаешь?
– Слышала, как баба Зина с нашей бабулей разговаривала и плакала при этом.
– Плакала? – посерьезнел Сашка. – Почему?
– Потому что Гришка твой обезножел.
– Как это?
– А так это. Баба Зина рассказывала, что после того, как Гришка вернулся отсюда в город, у него начали сохнуть ноги.
– Сохнуть? – хихикнул Ванька. – Как яблоки на солнце?
– Глохни! – Ванька ойкнул и схватился за ушибленный братом затылок, а Сашок нетерпеливо повернулся к Наде: – Что значит – сохнуть? Как ноги могут сохнуть?
– Не знаю, так баба Зина сказала. Короче, к Новому году Гришка уже не вставал с постели, и с той поры – по больницам да по санаториям. Но ничего не помогает, вроде ему инвалидность определять будут.
– Ни фига себе!
– Вот тебе и каменюки!
– А при чем тут каменюки? Со мной-то все в порядке! К тому же Гришка внутрь не лазил, засс…л! Ох ты, – Сашка озадаченно почесал затылок. – Я щас вспомнил. Он ведь обосс…л каменюку-то! Я ему еще говорил – иди вон к дереву, тут нельзя, а он ржет: можно! И все четыре угла обдул!
– Не, ребята, – боязливо поежился Ванька, – я туда не пойду! Ну его! Лучше Любку потерпеть, чем потом без ног остаться! И батя выпорет, если узнает!
– Я тоже не пойду, – твердо произнесла Надя. – И Петю не пущу. Я чувствую – там действительно плохое место.
– Да я и сам че-то расхотел, – криво усмехнулся Сашка. – Я ж не знал про Гришку-то! К тому же к этим каменюкам идти далековато, и через лес все время, а там кусты цеплючие такие.
– Да что за каменюки вообще? – жалобно произнес Петя. – Вы хоть объясните!
– А, здоровые такие халабуды из камня, похожие на собачьи будки каких-то великанов. С дыркой посередине. Там здорово, конечно, но… Раз такое дело, лучше действительно не лезть.
Глава 11
Ну не лезть, так не лезть. Будем и дальше держать Любку за пустое место. Нет, не за голову.
Но ребята все же полезли. С яблони вниз, завтракать. Тем более что и баба Фрося, закончив, видимо, с очисткой внучки от внешней грязи, звала не один раз и грозилась полотенцем по тощим задницам настучать.
В летней кухне уже сидела за столом отмытая до скрипа сестра, и при виде детей действительно начала скрипеть. Гадости всякие.
Взрослые, как обычно, порекомендовали Любе не болтать за едой, она, как обычно, огрызнулась, тут же получила пинок ногой под столом, злобно вперилась глазами в невозмутимые лица братьев – Надя, она знала, пинаться исподтишка не станет – в общем, ничего нового.
Судя по всему, дети и думать забыли о походе к каменюкам. А вот Петя забыть не мог. Зацепил его рассказ брата, всерьез зацепил, а вот чем – мальчик не понимал.
Действительно ведь страшно: вон неизвестный Гришка калекой стал, а он, Петя, и так калека. Он знает, что это такое – непослушное, скрюченное, предательское тело.
Но его тело пусть плохо, но все же двигалось. И мальчик даже представить боялся, как это – лечь камнем и больше не встать.
Но мысли Пети встревоженным пчелиным роем крутились вокруг неведомых каменюк. И так отвлекли мальчика, что он даже пронес ложку с кашей мимо рта, вызвав град насмешек со стороны Любаши.
Этот град был таким тяжелым и болезненным, что вмиг разметал пчелиный рой «каменных» мыслей.
И день покатился дальше, солнечный, яркий, веселый. Правда, Любка изо всех сил капала ядом и пыталась испачкать день грязью, но у нее получалось плохо – трудно, знаете ли, в одиночку противостоять целой толпе загорелых веселых ребятишек, обращающих на тебя внимание не больше, чем на вон тот куст!
Вечером Петя, как обычно, уснул прежде, чем щека коснулась подушки. Но очень быстро проснулся – кто-то осторожно прикоснулся к его руке.
Мальчик сонно потер кулачками глаза, потянулся, собираясь захныкать – зачем разбудили в такую рань! – но тут до него дошло…
Потер кулачками, потянулся…
Самые обычные движения, но он никогда не мог сделать их так, механически, бессознательно! Ведь каждое движение давалось ему с трудом, а иногда – и с болью!
Петя кубарем скатился с кровати и счастливо рассмеялся – ему не почудилось! Он действительно может не только потягиваться, но и прыгать, бегать, скакать, кувыркаться! Тело звенит от переполняющей энергии, руки и ноги ровные, мышцы послушные, никаких судорог, он здоров!!
Петя зажмурился от восторга и завопил:
– Бабуля! Бабулечка! Иди сюда! Посмотри на меня! Ты была права! Бог есть! Он услышал нас! Смотри!
– А при чем тут ваш Бог?
От звука вкрадчивого, какого-то шипящего голоса мальчик аж подпрыгнул, а потом испуганно оглянулся.
И чуть не заорал от страха.
Это не бабулина хата! И он не в летней пристройке, где они с братьями все вместе спали на широченной кровати с металлическими шишечками на спинке.
Это вообще не хата!!
Петя вжал голову в плечи и попятился, инстинктивно пытаясь спрятаться от давящей громады этого странного помещения.
Гулкого, пустого пространства, заключенного в каменные стены. Где-то высоко вверху сходился конусом потолок, подпираемый огромными колоннами, пол был выложен странной мозаикой, от которой начинала кружиться голова.
В центре зала возвышался каменный прямоугольный постамент, а возле него стоял высоченный дядька, одетый в странную, похожую на простыню одежду.
Дядька был абсолютно лысый и очень-очень страшный. Нет, лицо его как раз было даже красивым, очень красивым, страшно красивым…
Потому что не может быть у живого человека такого правильного, совершенного лица! И таких холодных, пронизывающих, казалось, насквозь глаз. Странно больших, темных, сковывающих разум глаз.