Я хотела убежать и от бургундского рыцаря, и от самой себя, но не могла и брела, спотыкаясь о неровные плиты, пока не очутилась на кухонном дворе.
Вместе с сознанием вернулась боль – физическая и душевная. Все тело дрожало, плоть между ног жгло огнем. На глаза мне попалась огромная каменная цистерна, куда собирали дождевую воду для пополнения кухонных бочек. Скуля от боли, я проковыляла по двору и, не раздумывая, перевалилась через край цистерны, опустив ноги в темную, благословенную глубину. Юбки всплыли на поверхность, и холодная вода принесла мгновенное облегчение. Я стояла по пояс в воде до тех пор, пока холод не остудил мою оскверненную плоть, а тело совершенно не онемело. К сожалению, это не отогнало жутких воспоминаний. Ужас, унижение и отвращение к себе превратились в водоворот гнева и всепоглощающей ненависти. Имена насильников остались мне неизвестны, но моя ненависть обратилась не на них, а на другого – на человека, который выжег свое имя в моей памяти в тот день, когда обезобразил шрамом мое лицо. Только он в ответе за причиненное нам зло. Его зовут Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундии.
16
Собравшаяся в тронном зале толпа зевак громко приветствовала своих правителей, поднявшихся на возвышение. Я молча стояла среди них, чувствуя, как внутри все сжимается: в последний раз я видела герцога-дьявола пятнадцать лет назад, в тот день, когда его бронированный кулак располосовал мне щеку. На сей раз герцог вместо доспехов надел великолепный черный упелянд, окаймленный соболями и расшитый странными символами, красноречиво заявлявшими о его хвастливой амбиции, – изображениями плотницкого рубанка. Судя по всему, герцог Бургундский намеревался обстругать мир по собственному вкусу.
Толпа исступленно скандировала боевой клич бургиньонов: «За Иоанна Бесстрашного!» – а герцог приветственно воздел руку, словно победивший в сражении генерал. Высокий тюрбан прибавлял ему роста. Король, вошедший в зал чуть впереди герцога, выглядел смешным коротышкой. Золотая корона сидела на его голове набекрень, а синее облачение с горностаевой отделкой нелепо болталось на усохшем теле. Герцог почтительно придерживал короля под локоть, не позволяя слабоумному монарху отойти в сторону от своего нового покровителя. Вслед за этой странной парой вошла королева, такая же яркая и сверкающая, как и всегда. Екатерина, изящная, но призрачно-бледная, гнулась под тяжестью придворного наряда, как ивовая веточка под ветром.
Наконец все заняли свои места. Торжествующие улыбки королевы и герцога затмили сияние золотых блюд, стоящих на тонкой дамастовой скатерти. Король, усаженный на трон с высокой спинкой, дергался, как кролик, попавший в силки. Екатерина сидела слева от герцога, в дальнем конце стола, где красовался новый распорядитель королевского двора с серебряным жезлом в руках, отдавая распоряжения о ходе торжества. На подобные пиршества во дворец допускали парижан, чтобы простолюдины могли полюбоваться, как обедает их монарх, или, как в данном случае, засвидетельствовать появление нового правителя.
Мы с Алисией стояли в толпе. Люди отчаянно толкались, выбирая местечко получше, и приветствовали новоявленного героя восторженными выкриками. Иоанн Бесстрашный, объявивший себя регентом Франции, олицетворял для обывателей надежду на восстановление порядка и конец голоду и беззаконию.
Герцог склонился к Екатерине и что-то произнес. Лицо принцессы вспыхнуло ярким румянцем, но от гнева или от смущения – я определить не могла. Герцог Бургундский сидел с непроницаемым видом.
«Спокойнее, моя девочка, спокойнее», – мысленно внушала я Катрин.
Я научилась скрывать свои чувства, хотя внутри все содрогалось от ненависти и отвращения. С тех пор как бургундские банды ворвались в дворцовые ворота, я до совершенства отточила искусство обмана и ухитрилась спрятать даже раны, нанесенные мне насильниками. Для меня это был единственный способ выжить и не лишиться рассудка. Как ни печально, в нашем лицемерном обществе поруганная честь женщины не вызывает ничего, кроме презрения и порицания. Да, мне не повезло, но я выжила и не хотела ловить на себе пренебрежительные взгляды. Мой секрет никто не узнает, пока его храню только я. В любом случае рассказ о нем высвободил бы ужасных демонов, которые угрожали завладеть мною всякий раз, когда приходили воспоминания. Я боялась, что если начну говорить, то отдамся им полностью, как наш безумный король. К счастью, спустя всего несколько дней после нападения меня благословило проклятие Евы; ребенок от безымянного насильника стал бы невыносимой обузой.
А тогда, доведя измученное тело до онемения в ледяной воде кухонной цистерны, я добрела до своей комнаты, нанесла на раны мазь из ведьминого ореха[14] и переоделась в сухую одежду. Затем, испугавшись звуков погрома в комнатах Екатерины этажом ниже, я выскочила на стену, молясь, чтобы там никого не оказалось, и заставила себя преодолеть опасности лестниц и коридора, пока не достигла королевских покоев. Как выяснилось, Катрин, Алисия и перепуганные фрейлины нашли убежище на ступеньках тронного возвышения. Король гордо восседал на троне в короне и мантии и недоуменно разглядывал присутствующих. Символы монаршей власти придавали безумному королю должное величие. Командир бургиньонов почтительно выставил стражников у входа в зал, чтобы защитить короля и его дочь от сброда и выказать королевской семье должное почтение.
– Слава богу, ты цела! – обрадованно воскликнула Алисия и крепко обняла меня, не заметив, как я вздрогнула от боли. – Что происходит?
– Ничего страшного, – солгала я. – Ваше высочество, в ваши покои забрались грабители. Я услышала шум, но не стала спускаться.
– И правильно сделала! – прошептала Катрин. – Да вознаградит тебя Всевышний за твою храбрость, Метта. А как мое поручение?
Я коротко кивнула и была вознаграждена пожатием руки и торжествующей улыбкой. Именно тогда я и решила упрятать воспоминания о жутком насилии в самый дальний уголок разума, рядом со слабой надеждой, что в один прекрасный день Жан-Мишель вернется ко мне. Позже, глубокой ночью, в холодном поту я очнулась от кошмара, дрожа и задыхаясь, и только тогда до меня дошло, что мне никогда не вытравить из памяти эти ужасные воспоминания… и никогда не дождаться возвращения мужа.
На следующий день Люк украдкой пробрался в нашу башенную комнату. Впрочем, больше всего сына волновала участь его четвероногих подопечных.
– Разбойники ворвались на псарню, размахивая тесаками, но собак не тронули, только забрали драгоценные поводки и ошейники, – рассказывал он. – Самое страшное, что куда-то пропали гончие дофина.
У меня не было никакого намерения уведомлять сына о судьбе гончих. Это вызвало бы слишком много вопросов, на которые я не хотела отвечать.
– Говорят, дофин сумел бежать из Парижа. Наверняка он взял псов с собой, – сказала я и поспешно осведомилась: – А как ты сам, Люк? Ты язык понапрасну не распускаешь? Не забывай, сейчас не время спорить или высказывать свое мнение. Выполняй свою работу и молчи.
– Матушка, я же не дитя неразумное! – негодующе воскликнул сын.
– Люк, пойми, времена сейчас трудные. Мы все должны быть очень осторожны, – продолжала я, внутренне укрепляясь в решении сохранять свой обет молчания, потому что двенадцатилетнему мальчику не стоит знать об изнасиловании его матери.
Мои слова оказались весьма своевременны, поскольку в течение следующих недель убийства не прекращались. Те, кто осмеливался выступить против бургиньонов, расплачивались за неповиновение жизнью. Граф д’Арманьяк пытался бежать из Парижа, но пал жертвой предательства своего слуги. Вместе с королевским распорядителем двора, канцлером и секретарем графа провели в цепях до импровизированного эшафота у ратуши и повесили без суда и следствия на глазах у глумящейся толпы. Три месяца спустя их тела все еще болтались на виселице – изуродованные и исклеванные воронами. Графиню д’Ар маньяк тоже арестовали, допросили и под стражей отправили в Лувр. После того как беспорядки утихли, казни прекратились, а улицы очистили от трупов, герцог Бургундский с королевой устроили торжественное шествие по городу. На следующий день на каждой рыночной площади герольды объявили об их совместном регентстве.
Теперь, когда король и королева находились под контролем Бургундского, Екатерина оказалась во власти человека, которого опасались называть «дьяволом-герцогом» даже в собственных спальнях. С торжественного пиршества она вернулась бледной и встревоженной, однако не стала посвящать меня в то, что сказал ей герцог. Впрочем, было очевидно, что мимолетная встреча с коварным и вероломным интриганом подорвала уверенность принцессы в себе.
Все фрейлины Екатерины, назначенные д’Арманьяком, исчезли: многих арестовали, некоторым счастливицам удалось сбежать из Парижа вместе с семьями. С принцессой осталась лишь верная Агнесса де Бланьи, не имевшая никаких связей и не представлявшая угрозы для герцога и его сторонников. Покои Екатерины теперь охраняли новые стражники, весьма неприятные типы. Они каждый раз спрашивали, куда и зачем мы идем, а также без стеснения следили за нами и доносили обо всем людям герцога Бургундского.
Принцесса очень надеялась получить весточку от брата. До нас дошли слухи, что дофин с Танги дю Шателем хотели вернуть Париж, прорвавшись через ворота Сен-Антуан, но попытка оказалась безуспешной.
Новые регенты издали указ, лишающий Карла титула дофина и объявляющий принца преступником, изменником и бастардом.
После того как указ был оглашен на королевской аудиенции, разгневанная принцесса вернулась к себе в опочивальню, на ходу выдергивая шпильки из прически и яростно их расшвыривая, словно стремилась поскорее избавиться от всякой связи с придворными и новыми правителями.
– Королева сошла с ума! – воскликнула Екатерина. – Раз уж она объявила бастардом собственного сына, то саму себя признала изменницей и прелюбодейкой! Без сомнения, Бургундский скоро провозгласит себя наследником французской короны. Какое счастье, что Карлу удалось бежать! Благодарю Господа и его ангелов, что вы с Алисией предупредили нас вовремя. По крайней мере, хоть один член нашей семьи не попал под пяту дьявола.