Вдруг старая лапландка повернулась к сыну и спросила:
– Ты ничего не слышишь?
– Я слышу, как трещит огонь, а каша кипит и булькает в котле, – зевнув, ответил Пимпепантури.
– А разве ты не слышишь, как словно кто-то рычит вдалеке?
– Верно, – согласился Пимпепантури. – Это волк, который тащит одного из наших оленей.
– Нет, – возразила старая лапландка. – Это возвращается домой отец. Его не было целых четыре зимы. Я слышу, как он рычит, будто дикий зверь. Должно быть, он очень торопится домой.
И в этот миг появился в обличье тигра Хирму с принцессой Линдагуль в зубах. Он положил её на покрытый мхом пол чума и, приняв свой прежний облик, воскликнул:
– Жена, нет ли чего поесть? Я прибежал издалека.
Старая лапландка от испуга чуть не свалилась в котёл. Но она знала своего старика и пообещала ему вкусную еду, если он расскажет, где был все эти четыре зимы и что это за красавица кукла, которую он притащил с собой.
– Долго рассказывать, – отрезал колдун, – позаботься о нашей красавице кукле и дай ей тёплого оленьего молока, чтобы она ожила и пришла в себя. Она знатная фрёкен из Персии, она принесёт нам счастье.
Но принцесса Линдагуль вовсе не умерла. Она не была даже ранена, но потеряла сознание от страха.
Когда же принцесса очнулась, она лежала в своём наряде из серебристой ткани на оленьей шкуре, разостланной на покрытой мхом земле в лапландском чуме. Было темно и холодно; отсветы огня падали на тесные стены и старушку, поившую её оленьим молоком. Принцесса подумала, что попала в подземные чертоги мёртвых, и заплакала оттого, что она, такая молодая, отлучена от солнца Персии и благодатных садов роз Исфахана.
Колдун меж тем стал раздумывать, как овладеть сокровищами Персии.
– Не плачь, прекрасная принцесса, – сказал он. – Ты не умерла, тебя просто похитил свирепый тигр, а мой доблестный сын, рыцарь Морус Пандорус, спас тебя. Мы станем твоими рабами и будем служить тебе с величайшим усердием до тех пор, пока не сможем увезти тебя обратно в Персию.
– Что это ты врёшь, старик? – сказала колдуну на своём языке честная лапландка.
– Моя жена говорит, – продолжал Хирму, – что, если ты захочешь взять в мужья нашего сына, доблестного и прекрасного рыцаря Моруса Пандоруса в супруги, мы тотчас же отвезём тебя обратно в Персию.
Пимпепантури не понимал по-персидски. Он страшно удивился, когда отец толкнул его к принцессе и нагнул его неуклюжую спину так, что это должно было изображать поклон.
Линдагуль не была бы принцессой и дочерью гордого Шах Надира, не оскорбись она подобной дерзостью. Она посмотрела на колдуна, посмотрела на его неотёсанного сына такими глазами! Нет, она не посмотрела, она сверкнула глазами – ведь в Персии умеют сверкать глазами, – да так, что оба они, и отец, и сын, испугались насмерть.
– Нет, так не годится! – сказал колдун. – Сперва надо её укротить!
И он запер принцессу в маленький чулан в чуме, пообещав ей половинку оленьего сыра и ковшик воды из талого снега. День прошёл в кромешной тьме, и лишь северное сияние светило в щёлку чума.
Линдагуль плакала. Да, она плакала так, как только плачешь, когда тебе двенадцать лет и ты – персидская принцесса, которая жила раньше в розовых садах и мраморном дворце, а потом вдруг одна-одинёшенька очутилась, голодная и холодная, в зимней Лапландии. Наконец принцесса заснула. И тогда рядом с ней оказался добрый Нукку Матти, властелин прекрасных снов. Тот, кого шведы называют Йон Блунд, а датчане и норвежцы – Оле Лукойе, что означает: Оле – Закрой Глазки. Уж не знаю, как называют его в Персии… Нукку Матти взял принцессу в свои объятия и перенёс на Фьедер-хольм, Острова-Пушинки, где весёлые сны порхали вокруг принцессы. Так проходили недели и месяцы, ночь за ночью в царстве снов. Линдагуль стала терпелива и больше не плакала. Сны предсказали ей: «Жди, скоро явится твой избавитель».
Но кто освободит её? Кто найдёт дорогу туда, где далеко вокруг в снегах нет никакой дороги? Правда, старая лапландка подумывала о том, чтобы освободить Линдагуль, но не смела сделать это из-за своего старика. Пимпепантури тоже подумывал было освободить её, но для этого он был слишком ленив.
Так прошла зима, начало светить солнце, снег таял, плясали комары. И тогда колдун подумал: «Теперь она укрощена!» Он пошёл к ней и спросил, хочет ли она обратно в Персию. Ей нужно было только взять его сына в супруги, и тотчас оленья упряжка умчит её на юг.
Линдагуль подумала о юном принце Абдеррамане, который некогда пролил за неё кровь на песке Исфахана. Прикрыв лицо, она не ответила ни слова.
Ну и разгневался же колдун! Он запер Линдагуль в глубокой пещере в горах, а потом и говорит ей:
– Морошка уже созрела. Теперь тебе придётся считать каждый день, если ты не пожелаешь ответить мне «да». Сегодня ты получишь тридцать ягод на еду и тридцать капель росы для питья. С каждым днём ты будешь получать на одну ягоду морошки и на одну каплю росы меньше. А как минет тридцать дней, я спрошу тебя, что ты надумала.
Так Линдагуль и в самом деле просидела тридцать дней взаперти в пещере. Теперь в пустынной Лапландии было светло днём и ночью, но в пещере – всегда темно. Ягод морошки и капель росы с каждым днём становилось всё меньше и меньше, но щёчки Линдагуль не поблёкли, и она по-прежнему оставалась спокойна и терпелива. Ведь всё, в чём она терпела нужду днём, Нукку Матти и чудесные сны возмещали ей по ночам. Линдагуль думала о принце Абдеррамане, пела восточные песни и радовалась, когда эхо повторяло их на горных склонах.
На тридцатый день к ней явился колдун с последней ягодой морошки и последней каплей росы, завёрнутыми в листочек лапландской карликовой берёзки, и спросил:
– Ну ты надумала?
Линдагуль снова прикрыла лицо, но не ответила ни слова.
– Даю тебе ещё один день сроку на раздумье, – сказал колдун, – а сейчас у тебя появится многочисленное общество.
С этими словами он отворил пещеру, и словно живое облако ринулось в дверь. То была целая туча голодных лапландских комаров, тысячи тысяч комаров. Они летели до тех пор, пока не заполнили всю пещеру.
– Желаю тебе много радости с твоими новыми знакомыми! – пожелал ей злой колдун и запер дверь.
Линдагуль не поняла, что он имеет в виду. Она не знала ни лапландских комаров, ни персидских тропических жуков. В прежние времена служанка целый день стояла рядом с ней, отгоняя воздушных чудовищ. И сны пощадили её, так и не дав понять, что такое человеческая злоба. Они тотчас окутали её плотной пеленой тончайшего тканья, сквозь которую не могли проникнуть комары. Изо всех сил кусали они твёрдый гранит скалы, но сочли его слишком скудным и, подобные серой паутине, расположились наконец лагерем на стенах пещеры.
В полдень тихонько отворилась дверь, и в пещеру вошла старая лапландка Пимпедора с кувшином в руке, а следом за ней Пимпепантури.
– Бедное дитя, – сказала кроткая старушка, – мне жалко тебя, но я не смею выпустить тебя отсюда, потому что мой старик превратит меня тогда в пеструшку. Вот тебе кувшин со смоляным маслом. Смажь своё тело – это лучшее средство от комаров. Тогда они тебя не съедят.
– А это тебе копчёный олений окорок, чтобы ты не умерла с голоду, – добавил Пимпепантури. – Я отгрыз от него кусочек, уж очень проголодался по дороге, но на кости есть ещё мясо. Я украл ключ от пещеры, пока отец спал, но я не смею выпустить тебя, потому что он превратит меня тогда в миску с простоквашей. И тебе вовсе не надо брать меня в мужья. Бьюсь об заклад, что ты и настоящего пальто состряпать не сумеешь.
– Нет, этого я, конечно, не сумею, – ответила принцесса Линдагуль и поблагодарила мать и сына за их доброту. Но тут же растолковала им, что не хочет есть и что комары её не кусают.
– Ну возьми всё же смоляное масло, на всякий случай, – сказала старая лапландка.
– Да возьми всё же и олений окорок, – попросил Пимпепантури.
– Большое спасибо, – поблагодарила Линдагуль.
И тут дверь за ними закрылась. Ночь миновала, а утром пришёл колдун, ожидавший найти свою пленницу такой покорной, какой только становятся, когда тебя до полусмерти заедают комары. Но, когда он увидел, что Линдагуль так же цветёт, как и прежде, и что она снова прикрывает своё лицо, он страшно разгневался.
– Выходи! – приказал он.
Линдагуль вышла на свет ясного дня, нежная и лёгкая, как эльфа.
– Теперь слушай, что я надумал, – продолжал колдун. – Ты станешь цветком вереска на лапландской вересковой пустоши и проживёшь столько, сколько живёт вереск. Погляди на солнце, оно стоит низко над окоёмом. Через две недели и один день наступят первые полярные холода, когда все цветы вереска умирают! И накануне этого дня я в последний раз спрошу, что ты надумала.
Тут он замолчал, словно уже ждал желанного ответа. Но, когда Линдагуль снова молча прикрыла своё лицо, он голосом, дрожащим от гнева, воскликнул:
– Adama donai marrabataёsan!
На языке природы это означает: «Человеческая жизнь, прими обличье цветка вереска!»
Колдун научился этому заклинанию однажды осенним вечером, когда южный ветер из африканских пустынь улёгся на отдых в горах Лапландии. Ветер знает все слова, поскольку все слова бросают на ветер.
Только колдун вымолвил эти ужасные слова, как Линдагуль показалось, будто все цветы на пустоши выросли, превратились в деревья и прикрыли её своей тенью. На самом же деле это она опустилась в землю. Миг – и вот уже никто не мог бы узнать её среди тысячи тысяч цветов вереска, которые жили и умирали на вересковой пустоши Лапландии.
– Через две недели, в этот самый день! – пробормотал колдун.
Меж тем как всё это происходило на севере, принц Абдерраман блуждал по свету. Не было такой горы в Азии, такой пустыни в Африке, селения или города в Южной и Средней Европе, которые бы он ни обыскал, – но всё напрасно. Глубоко скорбя, возвращался принц обратно в Персию, а его верный пёс Валледивау бежал за ним следом. И вот однажды случилось так, что пёс загнал в камыши утку-крякву, поймал её и принёс живой своему господину. Принц хотел убить утку, но она закрякала: