– Подари мне жизнь, а я что-то скажу тебе взамен.
– Я дарю тебе жизнь, диковинная ты птица, – согласился удивлённый принц. – Но что ты можешь мне сказать?
– Скачи в Лапландию! – прокрякала утка и тут же исчезла в камышах.
Лапландия? Никогда принцу не доводилось слышать о стране с таким названием. Когда же он спросил, где находится Лапландия, то услыхал в ответ:
– Скачи на север, только на север, и не останавливайся до тех пор, пока не кончится дорога, не кончится лес и тебе не найти будет человеческого жилища с очагом, выложенным из камня.
«Удивительно», – подумал принц, но последовал совету и поехал на север, только на север, и не останавливался, пока не кончилась дорога, не кончился лес и уже не видно было никакого другого человеческого жилья, кроме чумов кочевников. Стоял последний день августа. Ещё светило солнце, но небо переливалось всеми цветами радуги, дул прохладный северный ветер, а как только он уляжется, ударит мороз.
Принц скакал уже много дней, не видя и следов человека, когда вдруг у подножия высокой горы заметил чум из звериных шкур. Он подъехал ближе, чтобы ещё раз задать свои бесполезные вопросы. И вдруг, к неописуемому своему изумлению, обнаружил надпись на склоне горы и прочитал имя «Линдагуль». Колдун высек это имя над дверью горной пещеры, где была заточена Линдагуль, чтобы найти это место, когда он передвинет свой чум.
Принц вытащил левой рукой саблю и хотел ринуться в чум, но в этот миг по дороге, ведущей к вересковой пустоши, предстал колдун.
– Верни мне принцессу Линдагуль! – воскликнул принц. – А не то я отправлю тебя в царство Аримана.
Колдун был хитёр, и лукавство не раз спасало ему жизнь, но после столь неожиданной встречи он растерял всю свою находчивость. И ничего лучше не мог придумать, как превратиться в песца, который быстрыми прыжками кинулся в горы. Тем самым он надеялся спастись от сабли принца, но он забыл про пса, следовавшего по пятам за своим господином. Лишь только Валледивау увидел, что песец удирает, он стал охотиться за ним. Песец проскальзывал сквозь все расселины и перепрыгивал через все горные пропасти, но Валледивау оказался ещё проворней и настиг песца на самой высокой горной вершине, разорвал на куски и съел его сердце. А как только сердце было съедено, колдуну настал конец. Когда пёс вернулся с окровавленной мордой, принц понял, что произошло. Но где же Линдагуль?
Он вошёл в чум.
Пимпедора варила оленье мясо, а Пимпепантури спал на мягкой мшистой подстилке, чтобы принести хоть какую-нибудь пользу в ожидании обеда.
– Женщина, – сказал принц, – ваш муж мёртв. Отдайте мне Линдагуль, и с вами не случится ничего дурного.
– Вот беда, он мёртв, – сказала старуха, как видно, не очень-то опечалившись. – Да настал конец его злобным проделкам. А Линдагуль ищите среди вереска на пустоши. Мой старик превратил её в цветок вереска, а ночью ударит мороз. И тогда принцессе конец.
– О любимая моя, малютка Линдагуль, неужто ты умрёшь нынче ночью?! – воскликнул принц и кинулся в отчаянии прямо на поросшую вереском землю необозримой пустоши.
Тысяча тысяч бледно-розовых цветов, как две капли воды похожих друг на друга, ожидали там смерти.
– Подожди, – сказала старая лапландка, – я припоминаю слова, которые превратили Линдагуль в цветок вереска. Мне было жаль это дитя, и я спряталась за камень, поглядеть, что сделает мой старик. И я услыхала, как он говорит:
– Adama donai marrabataёsan!..
– Ах, – вздохнул принц, – что пользы от этих слов, если мы не знаем тех, которые снимают заклятие.
Пимпепантури, решив, что долго нет обеда, вышел из чума. Когда же он услыхал сетования принца, он задумчиво дёрнул себя за чёлку и сказал:
– Когда батюшка хотел снять заклятие, он имел обыкновение переставлять слова.
– Да, правда твоя, – подтвердила старая лапландка.
Взобравшись на скалу, принц Абдерраман закричал что есть сил над всей бескрайней вересковой пустошью:
– Marrabataёsan donai Adama!..
Но слова эти прозвучали впустую, ни один цветок на пустоши не шелохнулся, солнце быстро склонялось к окоёму, а ветер улёгся.
Принц боялся, что не сможет правильно выговорить слова на незнакомом ему языке, и всё повторял и повторял заклинание, переставляя слова и меняя их окончания. Но всё напрасно. Только один раз ему показалось, будто вереск на отдалённом бугорке чуть приподнялся, вслушиваясь в его слова. Но тут же опустился вновь на бескрайнюю, однообразную, безутешную пустошь.
– Солнце садится, – предупредила принца старая лапландка. – Если ты сейчас же не найдёшь нужные слова, ударит мороз и будет слишком поздно.
Багровый диск солнца катился уже совсем рядом с краем неба. Стояла тишина. Холодный и влажный вечерний туман, предшественник мороза, словно пеленой окутал поля и пригорки. Всё, что росло, всё, что хоть краткий миг осмелилось цвести в Лапландии, было обречено теперь на смерть.
Принц Абдерраман побледнел от ужаса, голос изменил ему, и он едва слышно смог выговорить слова, которые ещё не произносил:
– Marraba donai Adama taёsan.
И вот на отдалённом бугорке поднялась веточка вереска. Туман уже окутал окрестность, но из тумана выросла стройная фигурка. И, когда принц, затаив дыхание, несколькими прыжками достиг этого бугорка, ему навстречу шагнула Линдагуль, такая бледная, словно её уже коснулось первое ледяное дыхание смерти. В последнюю минуту принц нашёл нужные слова.
Он понёс принцессу в чум, и заботами старой лапландки к ней мало-помалу вернулись силы. Пимпедора была счастлива. Пимпепантури забыл от радости свой долгожданный обед, который так и сгорел в котле.
Первыми словами принца была благодарственная молитва Аллаху, а потом он спросил Линдагуль:
– Что ощущаешь, превращаясь в цветок вереска?
– Это всё равно, что вернуться в раннее детство и не знать ничего иного, кроме как пить, спать и быть счастливой, – ответила принцесса.
– А что ощущаешь, когда снова пробуждаешься к жизни?
– Это всё равно, что пробудиться ясным утром после глубокого и спокойного сна.
– Завтра возвращаемся в Персию.
– Да, – ответила Линдагуль. – А эта добрая старушка и её сын, которые пожалели несчастную пленницу? Возьмём их с собой и подарим им дворец в Исфахане.
– Нет уж, спасибо, – возразила Пимпедора. – Мне больше по душе мой чум в Лапландии.
– А есть в Персии снег и олени? – спросил Пимпепантури.
– Снег лежит только на самых высоких вершинах гор, а вместо северных оленей у нас просто олени, антилопы и газели.
– Нет уж, благодарю покорно, – произнёс Пимпепантури. – Можешь спокойно ехать и выходить замуж за кого угодно. На всём свете нет страны прекраснее Лапландии.
Что толку с ними спорить! Назавтра принц с принцессой отправились в путь, одарив старушку и её сына своими шитыми золотом одеждами и получив в подарок лапландское платье из оленьих шкур.
Старая лапландка спрятала драгоценные персидские одежды в берестяной короб и высчитала, радуясь в душе, что сможет купить за них целый мешок муки.
Меж тем в золотом дворце Исфахана сидел Шах Надир, одинокий и печальный. Он не мог забыть свою исчезнувшую дочь. Его неблагодарные сыновья подняли против него мятеж и продвигались теперь с большой ратью к столице, чтобы свергнуть отца с трона. И вот однажды великий визирь возвестил, что молодой дикарь и молодая дикарка, одетые в оленьи шкуры, в сопровождении собаки, хотят броситься к ногам шаха. Шах Надир никогда не отказывал в приёме чужестранцам: может, они что-нибудь знают про его дорогое дитя. К нему ввели обоих дикарей. Дикарь бросился к ногам шаха, а дикарка без всяких церемоний обвила руками его шею. И Шах Надир понял, что лапландские оленьи шкуры прикрывают его столь долгожданное дитя.
– Аллах, Аллах! – воскликнул он. – Теперь я хотел бы умереть!
– Нет, господин мой шах, – возразил ему принц Абдерраман, – теперь ты будешь жить, чтобы радоваться вместе с нами и отвоёвывать своё государство.
Когда Шах Надир узнал, как всё случилось, он тотчас назначил принца наследником престола, обещал ему свою дочь в супруги и послал его во главе пятидесяти тысяч всадников на конях с золотыми уздечками победить мятежное войско. Прошло совсем немного времени, и принц одержал блестящую победу, взял в плен королевских сыновей и вернулся с триумфом в ликующий Исфахан. Тут-то и отпраздновали с великой пышностью свадьбу принца Абдеррамана и принцессы Линдагуль. Только никакого единоборства зверей больше не было. И жили принц с принцессой вместе долго и счастливо.
Но только один раз в году – тридцать первого августа, в годовщину спасения принцессы Линдагуль, – королевская чета появлялась, одетая в свадебную лапландскую одежду из оленьих шкур. Чтоб и в добрые времена не забывать про злые.
Шах Надиру довелось на старости лет качать на коленях маленьких внуков, а его коварные сыновья кончили свои дни свинопасами у короля великанов Бум-Бали в Туране. О Пимпедоре же и Пимпепантури ничего больше в Персии не слыхали. Скорее всего, Лапландия так и осталась для них самой прекрасной страной на свете.