й, уставился на них в ужасе от такого пренебрежения этикетом. Мы с Хуаном прошли мимо щебечущих дам, шлейф натянулся у меня на пояснице, когда я поднялась на возвышение, чтобы поцеловать руку отцу.
– Моя farfallina, – сказал он. Изо рта у него дурно пахло – такое случалось с ним редко, – а вокруг глаз, обычно таких ясных, образовались красные круги. – Никогда не думал, что настанет день и мне придется передать мой самый драгоценный бриллиант другому.
Голос у него перехватило. Повисло мучительное молчание – мне показалось, он сейчас расплачется. Папочка всегда был несдержан в чувствах, но никогда ни словом, ни делом не давал мне понять, что мой брак – это нечто большее, чем необходимый политический маневр, который почти не изменит мой образ жизни. Его беззаботность придавала мне силы, а теперь я вдруг замешкалась и в недоумении оглянулась на Хуана.
Мой брат вышел, папочка слабо улыбнулся. Я почувствовала, что за нами кто-то наблюдает. Повела глазами: у возвышения стояли ватиканские чиновники с каменными лицами, вдоль стены – гвардейцы с алебардами, шептались придворные, которых словно невидимые нити тянули в альков под высокими окнами, где стояла одинокая фигура. Точно как в вечер застолья, устроенного папочкой после избрания. Только на сей раз Чезаре в алом облачении своего нового кардинальского звания напоминал пилястр цвета застывшей крови.
Губы его шевельнулись – мне показалось, он прошептал мое имя.
Бурхард хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание. Мне пришлось перевести взгляд на Джованни Сфорца, который подошел к подножию возвышения.
От неожиданности я чуть не рассмеялась в голос: он тоже был одет турком! Ухмылка Хуана ясно говорила: это он устроил, чем вовлек Джованни в еще большие долги, а заодно выставил идиотом. Жених в турецком платье выглядел смешно, в то время как Хуан ухитрялся сохранять уверенность.
Я подошла к Джованни. Когда мы встали перед папочкой на колени в ожидании его благословения, из-под тюрбана на висок моего жениха выкатилась капелька пота.
Капитан папской гвардии держал меч над нашими головами – предупреждение тому, кто нарушит брачный обет, – а папский нотариус спросил, готовы ли мы принять священные узы брака. Мы оба выразили согласие; епископ, совершающий обряд, надел золотые кольца на наши указательные и безымянные пальцы левой руки, вены которой шли прямо к сердцу. Капитан убрал меч, мы склонили головы, но остались на коленях. Церемония грозила затянуться: епископ долго распространялся о благе семейного согласия, однако папочка нетерпеливым движением руки прервал его.
Джулия и другие дамы вскочили и принялись осыпать нас белыми цветочными лепестками из корзинок, стоящих у подушек. Гости, оттесненные со своих законных мест, с обиженными лицами встали в очередь, чтобы передать Джованни и мне обязательные дары, после чего направились к возвышению – поцеловать атласную туфлю папочки.
Все в зале разразились аплодисментами.
Стоя рядом с мужем, я приветствовала поздравляющих. Очередь была такая длинная, что казалось, этого занятия мне хватит на многие часы. Мои дамы собирали дары – куда я все это дену? Наконец наступило затишье, и я тут же принялась искать глазами ту темную нишу под окнами.
Но Чезаре исчез.
Хуан вернулся ко мне:
– Настало время застолья. Мы все умираем с голода. – Он потянулся к моей руке, но когда я воспротивилась, хохотнул: – Не трать впустую время. Чезаре ушел, как только началась церемония. Он их не выносит. Он ненавидит все это: свадьбу, Сфорца. Он потерял герцогство, свободу, а теперь еще и возлюбленную сестру.
– Меня он не потерял, – возразила я. – Я никогда его не оставлю.
– Ты уже потеряла его.
Хуан увел меня в соседний зал, где перед двумя возвышениями, украшенными цветами, были накрыты два стола. Я молча села на свое место на главном возвышении вместе с Джованни. Мой отец и Джулия устроились на соседнем.
Застолье началось: бесконечные перемены жареной дичи, окороков, кабанины, оленины, вместе со свежими салатами и горами фруктов. Все это запивалось кувшинами вина, которые разносили слуги в ливреях наших цветов. Чем дольше гости поглощали вино и яства, тем громче звучал смех, а меня стало подташнивать. Я не могла проглотить ни кусочка, моя подавленность перешла в полное недоумение: Чезаре так и не появился среди гостей. Я не верила своим глазам. Как он мог именно сегодня бросить меня? Он не мог не понимать, как нужен мне, как мне необходимо знать: что бы ни случилось, друг для друга мы останемся все те же.
Шли часы. В центре зала разыгрывалось комическое представление, актеры пытались перекричать шум, а самые нестойкие из гостей – пожилые и клирики – стали покидать пиршество. Разговоры делались раскованнее, веселье – вульгарнее. В особенности отличался папочка: забыл о своих печалях перед церемонией и шептал что-то в ухо Джулии, отчего та глупо улыбалась. За столом поблизости главенствовал Хуан: он сидел со своей свитой из расфуфыренных головорезов и Джема, а между турком и Хуаном устроилась ярко одетая женщина, которая жадно ловила каждое слово моего брата.
Изредка я поглядывала на Джованни. В отличие от меня, он не страдал потерей аппетита – ловко отрывая мясо от костей, проглотил уже трех жареных каплунов. Заляпанная жиром салфетка была засунута за облегающий воротник, приобретенный в долг. Виночерпий регулярно пополнял его кубок. Вино подавали неразведенное, но Джованни не казался пьяным, только рассеянным. Один раз он ответил на мой взгляд потерянной улыбкой, словно забыл, зачем мы здесь находимся.
Я удивлялась его беспечности. Во мне закипала тревога, но он, казалось, не понимал, что нас ожидает, хотя каждое мгновение приближало тот ужасный час, когда мы окажемся в брачной постели. Он съел больше, чем мог вместить, но все еще вел себя как голодный. Вооруженные щетками слуги смели объедки со стола, звон часов известил о перемене блюд: пришла пора десерта. Джованни ерзал на стуле в нетерпеливом ожидании. Новый ливрейный отряд внес засахаренный миндаль, марципаны и фрукты в сахаре, а с ними громадные графины со сладкой мадерой. Как он может вести себя так, словно это пиршество будет продолжаться вечно? Точно у него нет другой заботы, кроме как набивать свою утробу, хотя у него только что появилась молодая жена?
Послышался визг Джулии. Я испуганно повернулась: на глазах у всего зала папочка все пальцы по самые перстни засунул между ее грудей. Выудил оттуда кусок мяса, затолкал себе в рот, причмокнул, подмигнул гостям за столом под ним – а там сидели одни кардиналы.
– Ничто так не разогревает язык, как женский пот, а? – с усмешкой сказал он.
Зал взорвался хохотом. Кардиналы последовали его примеру и принялись засовывать куски мяса за корсажи ближайших соседок, женщины визжали и в шутку отмахивались от блудливых кардинальских рук.
Папочка откинулся на спинку кресла.
– Остальное – отдать черни, – приказал он Бурхарду.
Тот охнул, будто ему приказали отдать собственную ногу. Охранники отворили окна, впустив внутрь приятный вечерний ветерок. Гуляющие на пьяцце сбились в толпу, когда слуги принялись выворачивать из блюд на мостовую остатки десерта, сопровождаемые сахарным дождем.
Папочка поймал мой взгляд и подмигнул. Потом, прерывая актеров, громко крикнул:
– Музыка! Невесте пора танцевать! Кто здесь присоединится к моей Лукреции?
Актеры освободили пространство, оставив на полу принадлежности своего незаконченного представления: белую маску, куски потрепанных кружев, муляж позолоченного меча. Музыканты настроили инструменты. Наконец за разноголосицей струн я услышала испанскую мореску и с нетерпением повернулась к Джованни. Именно этого я и хотела – движения, чтобы разогнать застоявшийся воздух и разрушить оцепенение обжорства. Может быть, он во время танца шепнет мне какое-нибудь нежное словечко, смягчит мои дурные предчувствия.
Он отрицательно покачал головой:
– Не могу…
Залитая жиром салфетка по-прежнему свешивалась у него с воротника.
– Не умеете? – ошеломленно спросила я.
Благородные персоны даже самого низкого ранга умели танцевать. То была необходимая часть образования дворянина, не менее важная, чем верховая езда или фехтование.
– Нет, вообще-то, умею. Но эта одежда, – он обвел себя рукой, – воротник… Все слишком тяжелое. Не хочу выставлять себя идиотом.
Вот уже во второй раз он жалуется мне на свою одежду! Что его беспокоит на самом деле: тяжесть одеяний или опасение причинить им ущерб? Неужели ему придется после празднества все это вернуть?
И тут я услышала голос:
– Я приму на себя обязанности хозяина.
К моей радости, в зал вошел Чезаре. Держался он настолько раскованно, что все глаза устремились на него.
Проходя мимо брошенного реквизита, он нагнулся, подобрал полумаску и надел. Белая материя закрыла верхнюю часть лица, оставив на обозрение губы и подбородок. Кардинальскую мантию он сменил на рейтузы, обтягивающие бедра, хорошо подогнанный бархатный дублет подчеркивал стройную фигуру. Рубашка на нем имела такой темно-красный цвет, что казалась почти черной, широкие рукава украшала испанская вышивка. На груди висел крест, единственная драгоценность Чезаре. Золотая цепь, извиваясь, как хвост змеи, пропадала на спине за плечами.
Остановившись перед возвышением, на котором сидел отец, он поклонился.
Папочка уставился на него:
– Ваше высокопреосвященство отсутствовали на пире.
– Увы! Приношу извинения, ваше святейшество, но в последнюю минуту меня позвали исповедовать грешника.
Теперь я поняла, почему он надел маску. То была тонкая издевка: ни лицо его, ни голос не соответствовали роли священника, и под маской он скрывал свою истинную натуру.
– Довольно надуманное извинение. – Папочка помрачнел. – Тем не менее не считаю приличным, чтобы ты танцевал с…
– Пожалуйста, ваше святейшество! – Я вскочила на ноги. – Позвольте доставить вам удовольствие. Может быть, это моя последняя возможность потанцевать с братом.