На кровати на коленях стояла обнаженная женщина, выставив бледные ягодицы, на ее лицо ниспадали растрепанные волосы. За ней пристроился мужчина, в котором я, несмотря на его оскорбительную наготу, узнала Джованни. Я разглядела его торчащий орган и прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать смех. Никогда прежде не видела я мужчину с восставшим членом, который показался мне похожим на гриб-переросток.
Он положил руки на женщину. Она застонала, выгибая спину. Джованни хохотнул. Именно его смех я и слышала в коридоре, подходя к комнате, только тогда не смогла опознать его, потому что прежде никогда не слышала, как он смеется. Джованни сунул пальцы между ног женщины, и по ее телу прошла сладострастная судорога. Потом мой взгляд привлекло какое-то движение за кроватью.
От ужаса и чарующей силы увиденного я оторопела. Там был Хуан. Он подошел с обнаженной грудью, все его мышцы играли под кожей. Не веря своим глазам, я наблюдала, как он потерся носом о горло Джованни. Мой муж откинул назад голову, а руки Хуана принялись обшаривать узкую грудь Джованни, ущипнули его соски. Джованни застонал, начал еще интенсивнее ласкать женщину. Хуан укусил его в шею и грубо сказал:
– Говори мне, чего ты хочешь, сфорцевская свинья.
Женщина на кровати раскачивалась туда-сюда, словно в отчаянном неутоленном желании.
– Ну так что? – Хуан укусил Джованни еще раз с такой силой, что на коже остался след. – Я не слышал.
– Тебя! – надрывно прокричал мой муж. – Я хочу тебя, мой господин!
Джем издал журчащий, жестокий смешок. При всем желании я не смогла бы шевельнуться – как зачарованная смотрела на Хуана, который отстегнул свой гульфик. Джованни, дрожа, склонился над женщиной. Теперь я увидела ее белую щеку среди буйных кудрей. Ее глаза закрылись, словно в экстазе, когда Джованни рванул ее на себя, и я увидела безошибочно узнаваемый профиль.
В ужасе вспомнила я тот день, когда Хуан убил человека перед палаццо Адрианы и Джулия обвинила его в ревности. Я вспомнила ее жеманную доверительность, с которой она сообщила мне, что беременна. А потом со всей очевидностью, которая сожгла остатки доверия, я вспомнила о том, что папочка не замечал ее ребенка, хотя всех своих других детей обожал. Он сомневался в том, что ее дочь от него, как сомневался и в родстве с Джоффре. Хотя такого он, конечно, и представить себе не мог.
Во мне вскипела ярость. Всю его жизнь Хуану потакали, и он выучился думать только о себе. Делал то, что было для него естественно, как бы отвратительно это ни казалось другим. Но Джулия – она всем обязана нам. Всем обязана папочке. Без него она ничто. Все, что она имела в жизни, она получила от него. И как она отплатила ему? Ложью. Притворством. Предательством всего, что было для него священным. Его преданность превратилась в прах в ее рту, когда она шептала ему на ухо слова любви, а уходя, обманывала его с его же сыном и моим мужем.
Джованни вошел в нее, а Хуан расположился за спиной Джованни. Меня охватила лютая ненависть. Мой муж задрал задницу повыше. Я убеждала себя, что пора уйти: довольно с меня этого зрелища. Но вздох Джованни, когда Хуан взял его, перешел в гортанный крик, и у меня возникло ощущение, что, куда бы я ни убежала, это навсегда останется у меня перед глазами. Впечатление вонзилось в меня, как нож, в самое сердце. Хуан повернул голову и посмотрел на дверь, и краска хлынула мне в лицо.
Он посмотрел прямо в глазок. На меня.
Похотливая улыбка искривила его губы. Он знал, что я вижу его.
Я отпрянула, наткнулась на Джема.
– Иногда, моя госпожа, лучше не знать, – проговорил турок.
Ничего не видя перед собой, я бросилась вон из комнаты. Чуть не падая, добралась до коридора, скатилась вниз по лестнице, в аркаду, где влажная ночь окутала меня, как промокшая мантия.
Сверкнула молния. Хлынул дождь, струи падали в фонтан, молотили по керамическим горшкам. Я не чувствовала дождя – всей этой воды, стекающей по горячим стенам и превращающейся в пар. Перед моим мысленным взором стояла плоть на плоти, в ушах звучал крик Джованни, который показался мне скорее криком наслаждения, чем боли.
Желудок у меня сворачивался узлом. Я охнула – настолько сильна была боль, – согнулась пополам. Я не слышала Пантализею, которая подбежала ко мне и в ужасе проговорила:
– Ах, моя госпожа, у вас кровь!
Я посмотрела на свои руки – они были окровавлены, как в моем сне. Шнурки моего халата развязались, моя ночная рубашка, мокрая от дождя, прилипла к ногам. Алое пятно расползалось от моего паха, как расцветающая роза. Невольный стыд обуял меня, а с ним пришло и понимание.
– Если ты кому-нибудь скажешь об этом, я отрежу тебе язык, – сказала я ей.
– Ни одной душе. – Она покачала головой. – Клянусь, моя госпожа!
Я развернулась и под дождем пошла в свои комнаты. Во мне родилась женская зрелость и пришло знание, разогревающее в сердце непримиримую жажду мести.
Глава 10
В сентябре мы собрались на пьяцце Святого Петра – провожать Хуана в Испанию.
Папочка обеспечил его так, будто Хуан был миропомазанный король. Его сопровождали три сотни человек, а багаж составляли одежда на все сезоны, ковры, посуда, кувшины, гобелены. Все это погрузили на телеги, а на специальной галере везли десять белых жеребцов из Мантуи, хотя считалось, что испанцы выводят лучших лошадей в мире.
В Sala Reale Хуан встал на колени, чтобы поцеловать туфлю папочки. Наш отец не скрывал слез.
– Не урони чести нашего семейства. В седле всегда надевай перчатки – наш народ любит красивые руки. Будь учтив по отношению к их католическим величествам и нежен со своей женой – она из благородной семьи.
– Может быть, отцу следовало бы сказать: «Не обходись с ней, как привык с твоими шлюхами», – прошептал мне на ухо Чезаре, когда Хуан двинулся в нашу сторону.
Тот отрастил роскошную бороду и стал похож на сатира с фрески, который слишком рано вкусил слишком много. Когда он без особого чувства обнимал Чезаре, мне пришлось отгонять от себя жуткое воспоминание о нем с Джулией.
– Не буду тебя просить, чтобы ты скучал по мне. – Хуан отстранился от него.
Чезаре улыбнулся:
– Ты хорошо сказал, потому что мне бы не хотелось лгать тебе в ответ.
Хуан повернулся ко мне. Царапнул бородой по моей щеке и прошептал:
– Мы не можем вечно хранить твою immacolata[36], сестра. Думаю, теперь ты знаешь, как наилучшим образом угодить твоему мужу.
Я отпрянула от него, а он ухмыльнулся. В чертах его лица читался намек на нечто непристойное.
– Плитку из Севильи, как та, что в апартаментах папочки, и телячью кожу, буду тебе очень признательна, – громко сказала я.
– Плитку и телячью кожу, – повторил Хуан.
Он пошел туда, где в ожидании стоял папочка, собираясь проводить сына к его свите. Среди провожающих я увидела Джема, кипевшего бессильным гневом. По требованию папочки и условиям его ссылки в Рим он должен был остаться здесь.
– Что этот идиот сказал тебе? – прорычал Чезаре.
– Ты слышал, что я ответила, – весело проговорила я, хотя губы Хуана все еще жгли мою щеку. – Он спросил, не нужно ли мне что-нибудь прислать из Испании.
Резные двери Апостольского дворца распахнулись. С пьяццы донесся рев: люди, подогретые бесплатным вином, вливались с прилегающих улочек, залезали в фонтаны.
– Прощай, брат, – пробормотала я. – Надеюсь, мы больше не увидимся.
Осень принесла бури и дурные предзнаменования. В Сиене статуя Девы Марии плакала кровавыми слезами. Во Флоренции доминиканский монах по имени Савонарола предвещал с кафедры, что некий Завоеватель освободит Италию, даже не доставая меча. В нашем Вечном городе из сгущающихся туч землю поражали молнии: они попадали в шпили, ударили в старую Ватиканскую базилику, отчего часть ее обветшалой крыши обвалилась, а это еще больше ухудшило настроение папочки. Теперь ему пришлось изыскивать необходимые средства для починки крыши, и ремонт его апартаментов в очередной раз откладывался.
– Со времени отъезда Хуана он подавлен, у него сплошные проблемы, – вздохнула Джулия со своего удобного кресла во дворике.
Мы с Адрианой сидели на стульях под колоннадой, вышивали салфетки для монастыря Сан-Систо, в котором я обучалась. Мы потели в наших платьях. Грозы могли швыряться градом и проламывать крыши, но жара не спадала. Воздух был душен, влажен, вызывал страхи перед неминуемым смертельным поветрием.
– Даже кардиналы курии набрались храбрости и упрекают Родриго в возвышении Чезаре.
Она сделала паузу, чтобы убедиться, что мы слушаем.
– Понять не могу, против чего они возражают, – срывающимся голосом сказала я. – Чезаре – кардинал Валенсии вот уже больше года.
Джулия, обнажив шею, провела рукой по горлу:
– Вот против этого они и возражают, потому что церковный закон запрещает возведение в кардинальский сан незаконнорожденного сына. Один престарелый кардинал Коста, кажется, удовлетворился декретом Родриго, в котором утверждается, что Чезаре – сын Ваноццы и ее первого мужа, но остальные требуют лишить его сана. Узнав об их планах, его святейшество пригрозил назначить столько новых кардиналов, что вся Италия станет подотчетна одному ему. – Она рассмеялась. – Можно только порадоваться тому, что кардиналы не знают о другом тайном эдикте Родриго, подготовленном по настоянию Чезаре. В этом эдикте утверждается, что Чезаре – Борджиа.
Мне хотелось швырнуть в нее вышивкой, призвать молнию, чтобы поразила ее на месте. Точно такие же чувства возникли и у Адрианы: она смерила Джулию испепеляющим взглядом.
Джулия ничего не заметила.
– И словно этого мало, из Испании дошли слухи, что Хуан так и не удосужился стать настоящим мужем своей жене. Вы можете себе представить такое? Бедняжка томится вот уже больше месяца, а он проводит время со своими новыми друзьями, для развлечения побивая камнями кошек и собак.
При упоминании имени Хуана я стиснула зубы. Он явно ничего не сказал Джулии о той ночи, и она пребывала в счастливом неведении о моей осведомленности.