– Ты понимаешь, что если кто-нибудь будет искать, то в первую очередь здесь? – рявкнула я.
Она протянула мне курьерский кожаный пакет со шнурками. Открыв его, я подошла к свече на столе, отодвинула свои гребни, расчески и фиалы с благовониями и лосьонами.
Вытащила исписанные странички, чувствуя на себе встревоженный взгляд Пантализеи.
– Цакапо сказал, что курьер прискакал только сегодня утром. Он скопировал два письма из Милана и приложил оригинал, адресованный госпоже Джулии. Счел, что вы должны его увидеть.
Я поднесла свечу поближе, вгляделась в бумагу, нашла, к моему удивлению, строки с неразборчивыми знаками.
– Это шифр. Он не дал ключа к нему?
– Нет. Возможно, предполагается, что моя госпожа не должна его читать? – сказала она, шаря в пакете.
Я нахмурилась:
– Как я могу отправить это Чезаре, если понятия не имею, что здесь сказано? – Я принялась рассматривать другие письма. – Постой. Вот это я могу прочесть. – Я вчиталась, и мое дыхание участилось. – Это от мужа Джулии – Орсино. Ее брат Анджело… Он умирает в имении Фарнезе в Каподимонте, и ее семья собирается у смертного одра. Орсино требует, чтобы она присоединилась к ним.
Пантализея перекрестилась:
– Да хранит его Господь. Вы должны немедленно сообщить донне Джулии.
– Постой, ты не слышала остального. Орсино пишет непосредственно ей, потому что ее брат кардинал Фарнезе обратился к моему отцу за разрешением вызвать Джулию. Папочка отказал ему. И вот Орсино пишет… – Я вернулась к тексту и принялась читать вслух: – «Его святейшество настолько захвачен своей неподобающей страстью, что теперь, когда стало известно о переходе французов через Альпы, он отказывается позволить тебе покинуть Пезаро и предупреждает: твой отъезд будет считаться серьезным нарушением приличий и оскорблением его священства. И тем не менее твой брат кардинал Фарнезе и я, будучи твоим мужем, требуем твоего немедленного приезда, потому что если папа римский имеет первенство в делах духовных, то в делах земных ты должна подчиняться нам. А потому мы, – прочитала я концовку, торжественно возвысив голос, – ждем тебя в Каподимонте в течение недели и вышлем сопровождение, которое обеспечит твою безопасность в пути, если владетель Пезаро не сможет выделить тебе такового».
Я сложила письмо.
– Вы… вы должны сообщить ей.
– Не могу. Папочка возражает. Зачем беспокоить ее тем, против чего она бессильна.
– Ах, моя госпожа, ведь ее брат умирает! Она должна иметь возможность…
– Я сказала – нет! – Я швырнула ей пустой пакет. – Верни его Цакапо. – Из ящика стола я извлекла кошель и вытрясла шесть рубинов. – Ему этого хватит, чтобы купить имение. Скажи ему: я жду, что он и в дальнейшем будет направлять мне письма, адресованные Джулии. Не копии. Мне нужны оригиналы, как этот. Я переправлю это в Рим с моим следующим курьером.
– Хорошо, моя госпожа. – С несчастным видом Пантализея вышла из комнаты.
Я схватила сложенное письмо от Орсино. Подержала в руке.
И, не давая сомнениям овладеть мной, поднесла бумагу к пламени свечи. У меня на глазах она превратилась в пепел…
Глава 14
Пришло время прощаться с Катериной Гонзага. Графиня обняла меня во дворике под полуденным солнцем, в лучах которого чувствовались брызги морской пены.
– Не забывайте моего совета. – С заученной улыбкой она вложила мне в руку запечатанный конверт. – Его святейшеству от моего мужа и меня – маленькая личная просьба. Надеюсь, мы просим не слишком многого.
– Я немедленно же отправлю ваше письмо, – пообещала я. – Хотя не могу утверждать, что у него будет возможность удовлетворить вашу просьбу.
– Столько волнений, правда? – вздохнула она. – Я говорю о французах: они как саранча. Естественно, у его святейшества есть более важные дела. Но если он сможет уделить время моей просьбе, я буду благодарна. – Она поцеловала меня в щеку. – Очень надеюсь, Лукреция, мы еще увидимся. Рада была познакомиться.
Она уселась в свой роскошный экипаж и в сопровождении пышной свиты пустилась в путь. Едва ли я стану по ней скучать. И хотя благодаря ей я поняла, как не хватало мне до сих пор дружеского общения, ее попытка мелкого шантажа меня покоробила. Я посмотрела на конверт, который она мне вручила, украшенный ее печатью. Возможно, в нем просьба о кардинальской шапке или урегулировании спора. Кажется, она говорила, будто кто-то пытается отнять у нее какой-то замок.
Я направилась к дворцу. Местная знать рассеялась, как только поняла, что бесплатные возлияния закончились. Джованни удалился на совещание, слуги под наблюдением Адрианы принялись за мытье полов. Джулия, помахав на прощание гостям со своей лоджии, ушла к себе. Она так и осталась в неведении о близкой смерти своего брата.
Мне полагалось бы испытывать злорадство. Она заслужила такое отношение к себе. Но меня почему-то одолевала хандра. Что я делаю здесь, в этом чужом месте? В Риме в этот час звучат церковные колокола, рынки наполняются купцами. С террас тявкают собаки. Мой кот Аранчино охотится в cortile на мышей, а папочка в Ватикане усаживается за дневную трапезу из окорока с вином.
Как мне хотелось собрать свои сундуки и вернуться домой! Я не сумела добиться ничего достойного упоминания, разве что скрыла от Джулии известие о болезни ее брата. Не обнаружила никаких свидетельств шпионажа или адюльтера. Зачем я только позволила Чезаре убедить меня ехать сюда! По пути в мои покои сожаление об этом окрашивало все в мрачные тона. День лежал передо мной безотрадной пустыней. Ни римской суеты, ни близости семьи. Что обещало мне будущее здесь? Общение с Джулией, когда она пробудится ото сна, изучение перехваченной через Цакапо корреспонденции, да и то ни в одном письме так и не нашлось ничего важного. Даже шифр этих писем я не могла разобрать. Оставалось надеяться, что это сможет кто-нибудь из секретарей папочки или Чезаре.
В моей комнате Никола и Пантализея проветривали платья.
– Оставьте меня.
Скинув туфли, я, полностью одетая, улеглась на кровать. Закрыла глаза. Слезы жгли их под веками. Мне было четырнадцать.
Как я могла знать, что этот час станет последним спокойным часом в моей жизни?
Разбудили меня вопли.
Еще не отойдя от сна, я, как пьяная, помотала головой на подушке. В моей комнате было темно. Вероятно, я совсем выбилась из сил. Уже наступили сумерки, и я проспала весь день.
Крик повторился. Я встала и направилась к окну, выходящему на внутренний дворик, но тут вбежала Пантализея, а следом за ней Мурилла и Никола. Бросив на них взгляд, я остановилась как вкопанная:
– Что? Что это за жуткие вопли?
Мой не вполне проснувшийся мозг подсказал мне одну мысль: французы. Они уже здесь. Прошли по Италии и перебрались через Апеннинский хребет, отделявший нас от Рима.
– Цакапо, – сказала Пантализея. – Синьор Джованни обыскал его кабинет. Господи, спаси нас и помилуй, моя госпожа, он знает все!
От ужаса кровь застыла у меня в жилах. Я повернулась к окну.
– Нет, моя госпожа, пожалуйста, не смотрите! – воскликнула Пантализея.
Но я откинула занавеси и уставилась через роговое стекло[47] на сцену внизу.
Вместе с сумерками с моря натянуло туман. В свете факелов на стенах cortile я увидела стражников, которые держали небольшого худого человека. Пленник сопротивлялся, а они сорвали с него блузу, обнажив его по пояс, и поставили на колени.
Перед ним стоял деревянный чурбан.
Он издал еще один отчаянный вопль. От рядов стражи отделилась фигура Джованни. Человек возле него держал боевой топор.
Ужас и недоумение закипели во мне. Тяжело дыша, я как безумная дергала защелку, пытаясь открыть ее. Пальцы срывались. Мне едва удалось сдвинуть ее, и в это время мой муж подал знак. Стражники, державшие Цакапо, положили его руки на чурбан. Крик зрел у меня в горле, отчаянная мольба остановить происходящее, и тут Цакапо вскрикнул, а стражник взмахнул топором и отсек секретарю кисти рук.
Кровь хлынула такими ручьями, что я отшатнулась. Последний вопль ужаса и боли продолжал звучать в моих ушах. Мне пришлось ухватиться за боковину окна, чтобы не упасть: стражники, державшие Цакапо, отпрыгнули, и он рухнул на брусчатку. Его отсеченные руки все еще подергивались. Вокруг него собралась красная лужа, густая и темная.
Я стояла, окаменев от ужаса, и вдруг Джованни поднял взгляд на меня.
Я отскочила назад, у меня подгибались ноги. Я повернулась к своим женщинам. Пантализея плакала, Мурилла сжимала в кулаках свои юбки, а лицо Николы посерело.
Я сказала себе, что не упаду в обморок. Не упаду. Не упаду…
Молчание тянулось целую вечность. Потом я услышала собственный голос:
– Цакапо сказал им про меня?
Пантализея кивнула:
– Синьоры Джулия и Адриана собирают вещи. Господин разрешил им уехать в Каподимонте и…
Я не стала ждать продолжения. Не обращая внимания на ее призыв остановиться, я бросилась в коридор. Когда я вбежала в комнату Джулии, сердце мое колотилось как бешеное.
В передней был кавардак: женщины укладывали вещи в два больших дорожных сундука. У очага, словно часовой, стоял незнакомый францисканский монах в плаще. Лицо его окаменело, когда он увидел меня на пороге. Личная горничная Джулии, складывавшая одежду, подняла голову. Она уронила вещи и подошла ко мне:
– Донна Лукреция, прошу вас, сейчас не время. Моя госпожа в ярости и…
Я оттолкнула ее. Не обращая внимания на монаха, не сводившего с меня глаз, я двинулась к ее спальне. И в этот момент я увидела Джулию – она бросала притирания и драгоценности в шкатулку на кровати.
– Как она могла так поступить со мной? – услышала я ее голос. – Мой брат умер, а я так и не увидела его. Мы бы так и не узнали, если бы брат Тадео не привез это известие. И все из-за нее.
– Может быть, секретарь солгал, – дрожащим голосом сказала Адриана. – Может быть, он хотел прикрыть свое предательство, свалив вину на Лукрецию.