Тут я рассмеялась в голос, радуясь не только его громким заявлениям, но и тому, что мой неугомонный брат остался прежним даже после всех этих испытаний.
– А Джем? – весело спросила я. – Он все еще в заложниках у французов?
Я считала, что именно этого он и заслуживает, за его обращение со мной в ту ночь в палаццо.
– Он мертв, – без обиняков ответил Чезаре. – Я его убил.
Я уставилась на него, ошарашенная этим сообщением.
– Вопрос стоял так: либо его жизнь, либо моя.
Меня переполнило чувство вины.
– Но ты… ты не должен был! Я никогда не говорила, что желаю ему смерти.
На уме у меня был Хуан: как он встретит потерю любимого друга?
Чезаре слегка нахмурился:
– Я сделал это не из-за тебя. Не убивают собаку за то, что хозяин вынуждает ее лаять. Нет, мы, понимаешь, спланировали побег. Когда французы устроились на ночевку, мы должны были бежать в чужой одежде, взять двух вьючных лошадей и скакать прямо в Перуджу, чтобы встретиться там с отцом. Но когда наступило назначенное время, этот чертов турок заупрямился. Принялся кричать на меня, говорил, что Хуан никогда бы не допустил такого положения, чтобы он, принц, был вынужден бежать, как вор. Мне нужно было остановить это. Остановить его. – Голос Чезаре неожиданно задрожал. – Они могли его услышать. Он был сильный. Сопротивлялся моей удавке. Пришлось задушить его проволокой, которую я держал на тот случай, если мы наткнемся на стражу.
Испуганная, я была не в силах произнести ни слова.
– Вопрос стоял так: либо его жизнь, либо моя, – повторил Чезаре. Дрожь его голоса усилилась. – Выбора у меня не было. Ты должна мне поверить. Если бы я этого не сделал, он бы погубил нас обоих.
– Да, конечно, – прошептала я. – Ты спасал свою жизнь.
Облегчение от мысли, что Чезаре сумел спастись, боролось во мне с ужасом от этого жестокого убийства. И тут я заметила, что и Чезаре дрожит. Он вовсе не был так равнодушен к сделанному, как хотел показать.
– Прошу тебя, не суди меня строго. Я бы никогда этого не сделал, если бы у меня был выбор. Но он кричал так громко, грозил перебудить весь лагерь, и я не мог поступить иначе…
– Нет. Не надо больше. Я понимаю. Я бы никогда не осудила тебя.
Он испустил стон и отвернулся от меня:
– Но ведь ты осуждаешь. Да и как можно иначе? Я убил человека. Не нужно было тебе говорить. Не следовало мне никогда в этом признаваться. И приезжать сюда не следовало.
– Не говори так. – Я пересела на край кровати, нежно притянула его к себе.
Он растаял в моих объятиях, как безутешное дитя. Я ощущала его напряженные мускулы. Поняв, как близко я была к утрате и его, и всего, что любила, я еще крепче прижала его к себе, пытаясь передать мое тепло, преданность, уверенность.
Он уткнулся мне в грудь и обхватил руками за талию:
– Я бы убил сто человек, лишь бы увидеть тебя…
Он приподнялся и прижал свои губы к моим. Его дыхание было влажным, как летние сумерки. Его язык взыскующе проник в мой рот. Он приник ко мне всем телом. Я попыталась противиться, но его хватка стала еще сильнее.
– Лючия, никто не любит тебя так, как я, – прошептал он мне в ухо. – И не сможет любить.
И тут я начала уступать его напору, его плечам, крепким, как слоновая кость, но в то же время податливым, как атлас, я чувствовала его жесткие ребра под кожей, а еще глубже – стук его сердца.
Его губы продвинулись вверх, скользнули по моей челюсти к уху.
– Платон говорит нам, что каждый человек ищет свою потерянную половину. Но нам нечего искать, Лючия, мы всегда были единым целым.
Желание зажгло мою кровь. Я позволила ему взять мои руки и увести их вниз – к пульсирующей мощи между его ног.
Где-то в глубине души я хотела воспротивиться, ибо знала, что это запретно, что это смертный грех, непростительное преступление против природы. Но мною овладели чувства, о которых я никогда не подозревала, даже и представить себе не могла, что они существуют. Мое тело желало его. Мое тело знало, что оно всегда было здесь, в объятиях Чезаре, что я воистину принадлежала…
– Нет! – Я пыталась схватить ртом воздух, словно никак не могла вынырнуть на поверхность из глубин темного моря, уперлась руками ему в грудь, оттолкнула его. – Мы не можем.
Он взял меня кончиками пальцев под подбородок:
– Не можем? Или не смеем?
– Чезаре, пожалуйста. Это… ты знаешь, это было бы страшным грехом.
Его смешок в глубине горла напомнил мне кошачье урчание.
– С каких это пор грех стал иметь для нас значение? Мы – Борджиа. Мы созданы для того, чтобы любить только друг друга.
– Нет. Отпусти меня.
Я вытянула руки, удерживая его на расстоянии. Почувствовала его сопротивление, его горячую, опустошительную похоть. Она была такой громадной, что могла поглотить меня. Я боролась и с собственным настойчивым желанием, но вдруг он отпустил меня. Моя кожа все еще чувствовала жар его пальцев, но он кивнул на дверь:
– Джованни! Какой сюрприз!
Я развернулась. До этого мгновения я не понимала, как далеко заползла на кровать. Наши с Чезаре тела настолько сплелись, что пару мгновений я, замерев, не могла понять, где начинается мое тело и кончается его. Сквозь рассеивающийся туман я видела неподвижную фигуру моего мужа на пороге: он стоял, сжимая рукавицы, и смотрел на нас из-под своей шапки.
– Мне сообщили, что вы здесь, мой господин кардинал, но я никак не мог поверить. Как же это вы проделали такой путь, а меня не поставили в известность?
– Он появился только два дня назад. – Я быстро встала с кровати, оправила юбки.
Меня саму злило отчаяние в моем голосе и срывающиеся с языка пустые оправдания, которым никто не поверил бы – и Джованни меньше всех.
– Он был очень болен, и я… я собиралась написать вам, но я ухаживала за ним. Видите?
Я повернулась к прикроватному столику, на котором стояла бутыль с лекарством, и в спешке опрокинула пустую чашку. Она упала на пол, удар звонко отдался в моих ушах.
– Вижу, – хрипло сказал Джованни. – Лишний раз убеждаюсь, что обо всем узнаю последним.
– Брось! – рассмеялся Чезаре. – Ты видишь вину там, где ее нет. Моя сестра говорит правду. Я был в ужасном состоянии. И мы довольно скоро тебя вызвали бы.
Он с легкостью поднялся с кровати, словно и не болел вовсе. Я поморщилась. Помятая ночная рубаха при свете оказалась прозрачной и не скрывала его напряженного мужского естества. Он, казалось, не замечал своего возбуждения, а если и замечал, то не придавал этому никакого значения. Он подошел к Джованни и притянул к себе в братском объятии.
Джованни через плечо Чезаре смотрел на меня немигающим взглядом.
– Я… я извещу слуг, что вы здесь, – сказала я, ненавидя себя за дрожь в голосе.
Когда я двинулась к двери, Джованни отступил от Чезаре. Он казался таким жалким рядом с моим братом, который, хотя и потерял в весе, оброс щетиной и был облачен в чужую ночную рубаху, держался так, будто на нем самые роскошные придворные наряды.
– Посмотри-ка, не найдется ли у тебя для меня нормальная одежда, раз уж ты тут. – Чезаре подмигнул ему. – Может быть, синьор одолжит мне что-нибудь? Я приехал гол как сокол, так сказать. Поссорился с французами. Ничего серьезного. У нас в Риме были волнения, но худшее уже позади, и вскоре его святейшество призовет нас к себе.
– Конечно, – мрачно сказал Джованни. – Лукреция, попроси мажордома принести дублет и рейтузы для его высокопреосвященства.
Улыбка у меня получилась такая натянутая, что я боялась, как бы не треснули губы.
Покинув комнату, я подобрала юбки и со всех ног припустила по коридору. Остановилась только у себя в апартаментах, испугав своих дам, занятых делами. Пантализея привстала, но я пробежала мимо нее и захлопнула за собой дверь спальни.
Прижалась спиной к двери и сползла на пол, как мешок костей.
Я не знала, что мне делать – плакать или молиться. Я сейчас открыла в себе тьму, узнала, что во мне обитает нечто запретное, властвует над моей плотью. Как мне избежать этого всепожирающего голода или забыть его, когда страсть к моему брату жжет мою душу?
И Джованни видел это. Он теперь знает.
Он посмотрел на меня так, словно я уже про́клятая.
Глава 16
Мы покинули Пезаро, когда подножия Апеннин покрылись дикими первоцветами и пастухи выгнали стада пастись вдоль Фламиниевой дороги, этого древнего пути, прорезавшего скалистые ущелья и густые леса. Ехали по траченным временем камням в сопровождении восьмидесяти охранников. В телегах громоздились сундуки. Чезаре держался близ меня, и я увидела, как сверкнули его глаза, когда он сказал:
– Если французы нападут на нас, боюсь, тебя возьмут в заложницы, как взяли ла Фарнезе, потому что ты все еще сидишь в седле по-венециански, petita meva.
Я натянула поводья своей лошади, и она фыркнула от боли во рту.
– У меня было мало возможностей учиться верховой езде.
Мой ответ прозвучал резко. Я никак не могла отделаться от негодования на него за то чувство между нами, что он разбудил.
– После всех этих поездок с Гонзага? – спросил он. – Я читал твои письма отцу, ты писала о себе как об истинной охотнице Диане.
– Это были приватные письма.
Джованни пристально наблюдал за нами, хотя что он ожидал увидеть здесь, на дороге? Как бы то ни было, Чезаре ничуть не прояснил ситуацию, когда, подавшись ко мне, прошептал:
– Я хорошо знаю, как ты можешь скакать, Лючия.
Я ударила сапогами по бокам кобылы – не только чтобы умчаться от него, но и желая скрыть румянец, вспыхнувший на щеках.
Его смех звенел у меня за спиной, когда я галопом обогнала своих дам, мельком уловив испуг на лице Пантализеи. Уже несколько недель она не спускала с меня глаз – с тех пор, как я прибежала в свои апартаменты. Как она ни пыталась выведать у меня, что случилось, я только огрызалась и говорила, что хотела бы, чтобы меня предупреждали, если мой муж собирается ко мне вломиться. Она в ответ смотрела на меня с обидой и бормотала: дескать, синьоры, собираясь посетить жен, не предупреждают придворных дам.