– От Альфонсо, – сказала она, не обращая внимания на Пантализею, которая сидела поблизости и при этих словах устремила на нас пристальный взгляд. Моя Пантализея после нашего посещения Чезаре стала еще больше дрожать надо мной. – Он ждет твоего ответа.
– С каких пор замужние дамы отвечают на письма мужчины, если он им не отец и не муж? – спросила Пантализея.
– А с каких это пор служанки учат своих господ? – сердито спросила Санча.
– Да, с каких пор? – повторила я, в волнении глядя на письмо.
Движением руки я выпроводила Пантализею, пока она не сказала чего-нибудь еще, потом повернулась к окну и сломала печать.
Письмо от Альфонсо. Я увидела почерк и стиль человека, не только много пишущего, но и знающего толк в литературе.
Донна,
пишу это письмо, жалея, что я не с вами. Я еще не добрался до моего родного города, но меня уже предупредили, что там хозяйничают наемники, брошенные французами. Поэтому по прибытии буду занят собиранием сил, необходимых для изгнания порчи из наших владений.
Несмотря на мою названную выше обязанность, я каждый час думаю о вас. По ночам, закрывая глаза, я вижу ваше лицо и вспоминаю наш короткий разговор в библиотеке. Можете считать меня глупцом за то, что я раскрываю простые тайны моего сердца, которое не обучено искусству куртуазии, но воспоминания о вас поддерживают меня, bella signora mia, как и надежда на то, что в один прекрасный день мы встретимся снова.
Его письмо не было подписано на тот случай, если попадет в чужие руки. И все же я слышала его голос за этими словами и поражалась тому, что принц, которого я едва знала, может питать ко мне такие чувства. Я тоже ощущала притяжение между нами, помнила тот безмятежный час, который мы провели вместе, забывшись в мире наших общих интересов. Но тот час уже терялся в прошлом, заслоненный моей встречей с Чезаре и возвращением Джованни. Теперь его письмо вернуло мне воспоминания. Я никогда не получала таких посланий, написанных от сердца и искренних. Прочтя его еще раз, я сказала Санче:
– Я должна тщательно продумать ответ.
– Не думай слишком долго, – предупредила она. – Он умрет от горя, если ты будешь медлить.
Но написать ответ у меня не нашлось времени, потому что вскоре нас захватили приготовления к приезду Хуана. Несколько недель жаркого лета папочка отдавал все свое свободное время и деньги на организацию грядущей встречи. Даже брусчатка площади Святого Петра была отмыта от грязи, бродяги и нищие упрятаны в тюрьму, чтобы не испачкали позолоченные арки, построенные на дороге, по которой должен был проехать Хуан.
И вот уже мы жарились на безжалостном августовском солнце, облаченные в лучшие наряды, на обтянутом бархатом помосте, чтобы встретить моего брата, возвращающегося из Испании.
Вдалеке зазвучали трубы. Мы с Санчей сидели на подушках, и я посматривала на другую сторону помоста, пытаясь поймать взгляд Чезаре. Я видела его впервые после моего визита в его палаццо, и к тому же это было его первое официальное появление. Я с облегчением отметила, что он не кажется больным. Он все еще был слишком бледен, под глазами синели тени, но он выглядел таким изящным в своих алых одеждах, шапочка облегала его коротко стриженную голову, руки без перстней были сложены перед широким поясом.
– Он уже близко, – услышала я довольный шепот папочки. К моему удивлению, он обращался к Чезаре. – Я слышу приветственные крики. Наш возлюбленный Хуан дома!
Мне вдруг захотелось встать с подушки и горячо возразить отцу, но этот порыв смутил меня. Всю свою жизнь я готова была целовать землю, по которой он ходит. Но его нежелание видеть ту боль, что прячется за внешней безупречностью Чезаре, едва не заставило меня закричать на весь Рим: у папы Александра VI не один сын, и если он не умеет воздавать им должное в равной мере, то рискует обречь всех нас на…
Одобрительный рев отвлек меня: на площадь вступала процессия. В окружении множества придворных Хуан сидел на жеребце под чепраком из парчи с золотой нитью и звенящими колокольчиками. Его алая шапочка и бархатный дублет цвета темной охры были так густо усажены драгоценностями, что он сиял ярче солнца. Его окружала диковинная свита: мавры в тюрбанах, кувыркающиеся шуты, карлики, марширующие в бархате того же цвета, что и на нем. Следом за ним ехал облаченный в роскошные одежды (оплаченные, как всегда, нами) Джованни, который еще раньше, как было предусмотрено церемонией встречи, уехал к Порта Портезе.
Лицо Джованни привлекло мое внимание. Я никогда не видела его радостным, а теперь он, казалось, преобразился, посветлел, даже похорошел слегка, словно возвращение Хуана зарядило его новой энергией. Я не верила своим глазам, вспоминая с отвращением его совокупление в моем палаццо с Хуаном и Джулией. Я так увлеклась, что не почувствовала, как Санча щиплет меня за руку, пока она не прошипела:
– Лукреция, ты должна встать. Его святейшество поднялся на ноги!
Я встала, поправив свое великолепное, хотя уже и чуть помятое серебряное платье. Пропитавшись по́том, оно липло к телу.
Папочка шагнул к краю возвышения.
– Мой сын! Хуан, hijo mio![64] – выкрикнул он.
Толпа, которую всегда трогала его отцовская любовь, обезумела.
– Гандия! Гандия! – разносилось по площади с такой силой, что я опасалась, как бы не рухнули хрупкие статуи базилики.
Хуан спрыгнул с коня и под звон колокольчиков поднялся на возвышение, где ждал папочка.
– Помилуй нас Господи, у него что, колокольчики и на одежде? – шепнула Санча мне на ухо.
Я с трудом сдержала смешок: театральным жестом Хуан снял мантию в мавританском стиле, с крохотными серебряными колокольчиками, и швырнул себе за спину. Она упала ворохом материи, издав нежный звон.
Толпа залилась смехом. Совершенно непреднамеренно Хуан свел свое триумфальное возвращение к комедии.
Я снова покосилась на Чезаре. Он стоял неподвижно рядом с пустым папским троном, его угловатый профиль выражал бесстрастие.
Папочка обнял Хуана, кардиналы зааплодировали, люди принялись кидать вверх цветы. Из замка выстрелила пушка. Только тогда на губах Чезаре появилась ледяная улыбка.
Глава 21
– Не кампания – сплошная катастрофа.
Услышав голос Чезаре, я остановилась перед полуоткрытой дверью в приватный кабинет отца. За стенами дворца бушевала буря, швыряла градины в окна, сотрясала стекла.
Я решила нанести папочке внезапный визит: он долгое время был занят подготовкой к крещенским праздникам и я его не видела. В сентябре он провожал Хуана, недавно назначенного гонфалоньером, в поход во главе армии. Я почти совсем не видела брата до его отъезда, но слышала о стычках между ним и Чезаре. После Рождества весь папский двор словно впал в спячку. Курия ушла на каникулы, кардиналы разъехались по своим палаццо. Папочке тоже нужно было бы насладиться давно заслуженным отдыхом, но после нескольких просьб об аудиенции, на которые он не ответил, я решила воспользоваться тайным ходом из палаццо Санта-Мария в Ватикан. А теперь вдруг поняла, что не могу заявить о своем присутствии. Отмахнувшись от стражников, стоявших с каменными лицами в коридоре, я прильнула к щели. В комнате я увидела Чезаре за столом, на котором лежали разные бумаги, в том числе похожие на карты. Папочка сидел в большом кресле, задумавшись и подперев щетинистый подбородок кулаком. Я понимала, что должна дать знать о себе, но вместо этого стояла, прячась за дверью и пытаясь разобрать, чем они заняты.
– Не рановато ли для таких мрачных прогнозов? – проворчал отец. – Война еще не закончилась.
– Можно считать, что закончилась. – В голосе Чезаре не было и намека на возражение, хотя он хмурился. – Никто не верит, что у нас есть какие-то варианты, кроме как искать соглашения с Орсини и их союзниками.
– Соглашения?! – воскликнул папочка. – Я скорее заложу собственный трон. Твой брат, может быть, пока и не добился успехов, но ему удалось захватить двенадцать крепостей, принадлежащих Орсини, включая Скрофано и Формелло. Тебе что – мало?
В ожидании ответа Чезаре я затаила дыхание. Я помнила его слова в ту страшную ночь о дьяволе, которым он одержим, помнила его ледяную улыбку во время встречи Хуана. Я знала, что поступаю нехорошо, подслушивая, но сцена в кабинете приковывала мое внимание. Впервые я видела отца и брата наедине за разговором, который не предназначался для чужих ушей.
– Мы оба знаем, что Хуан не занимал никаких крепостей, – наконец сказал Чезаре. – Он может сколько угодно заявлять о своих успехах, но на самом деле это сделал его командующий, синьор Урбино, который руководил осадами. К несчастью, Урбино был ранен во время последнего штурма, и ему пришлось оставить армию, а потому Хуан сам руководил захватом Браччано – главной крепости Орсини.
– Да-да, – заворчал папочка. – Мы всё это знаем.
Его слова заставили меня пожалеть о том, что я не уделяла должного внимания военной деятельности Хуана: Санча постоянно отвлекала меня, побуждая написать Альфонсо ответ на его послание, с чем я и так уже затянула.
Донесся звон графина. У меня перед глазами появился любимый слуга папочки Перотто, чтобы наполнить кубок. Присутствие красавца-мажордома придало мне уверенности. Разговор отца с Чезаре явно не был тайной, если его мог слышать Перотто.
Чезаре хранил молчание.
– Ну? – гаркнул отец.
Но в голосе его не было гнева: он словно хотел разбудить в себе нетерпение, которого не чувствовал.
– Ну хорошо, – произнес Чезаре, и я услышала шуршание бумаги. – Здесь говорится, что, пока Урбино выздоравливал, Хуан не сумел захватить замок. Дожди превратили землю в болото, а потому он не мог использовать кавалерию. А еще он решительно недооценил донну Бартоломеа, жену Вирджинио Орсини, которая из рода Браччано и которая отказалась сдаться по приказу Хуана. Ее упрямство и погода остановили нашу армию. Она отправила послание Хуана обратно в его лагерь, привязанное к хвосту осла. Хочешь услышать, что там было написано?