Я посадила ее на соседний стул и тихо, без слез поведала ей все. К концу моего рассказа ее лицо побелело. А я добавила:
– Как я тебе уже сказала, оставаться тебе или нет, ты должна решить сама. Я не могу просить у тебя слишком многого, зная, как это может быть опасно.
Я поймала себя на том, что снова пытаюсь смягчить суровую правду, хотя на сей раз не ради себя, а ради Пантализеи.
– Может быть, я и не беременна. Но если беременна, все в моей жизни изменится. Ты должна сделать выбор сейчас. Если ты останешься, если разделишь это со мной, то ты подвергаешь себя риску – определенно со стороны Хуана и, возможно, не только.
– Кого-то еще?
– Джованни. Он уехал по приказу Хуана, но наш брак не расторгнут. Он может попытаться воспрепятствовать папочке – не допустить, чтобы тот подал петицию в курию, заявить, что на самом деле наш брак настоящий. Я должна сделать все необходимое, чтобы защитить ребенка. Не позволю Джованни назвать его своим.
– Но вы говорите так, будто хотите этого ребенка. Должны быть и другие способы. Наверняка в Риме мы сможем найти кого-нибудь, кому можно заплатить, – повивальную бабку, которая знает, как избавиться от этого.
– А как, по-твоему, мы сможем найти повивальную бабку, чтобы об этом не стало известно Хуану? Или чтобы слухи обо мне не поползли по городу? Я дочь его святейшества. У меня нет возможностей купить всеобщее молчание. Нет, – сказала я, именно в этот миг приняв решение. – Я не уничтожу ребенка ради собственного спасения и не останусь прикованной к Джованни.
То было мое первое самостоятельное решение, первый раз, когда я настояла на своем, и никто не мог сбить меня с толку или переубедить. После всего перенесенного я чувствовала себя так, будто сбрасываю кожу своего прежнего «я» и становлюсь кем-то другим.
– Я тоже из рода Борджиа, – сказала я. – И пришло время доказать это.
– Что мы будем делать? – прошептала Пантализея.
Улыбка на моих губах была так же жестока, как и цена, которую, как я понимала, мне придется заплатить.
– Что бы стала делать любая девушка в таких обстоятельствах? Когда придет время, я обращусь к своей матери.
Несколько недель спустя появилась Ваноцца, облаченная в старомодное черное платье, хотя в монастырском саду, где мы встретились за столом с засахаренными фруктами и графином легкого вина, ее одежда казалась вполне уместной. Она хорошо подходила к окружению, паутинчатым аркам монастыря и скворцам, летающим в небесах над нами.
Поначалу мне нечего было сказать.
– Мне казалось, ты больше никогда не захочешь меня видеть… – начала было она, но потом замолчала, вглядываясь в меня. – Dio mio! Да ты беременна!
Как она так легко поняла, не имело значения, – у нее всегда был острый глаз. А может, ее карты с картинками ей подсказали. И в этом тоже я больше не сомневалась. Она знала обо мне такие вещи, какие никак не могла узнать. Когда речь заходила о ее детях, у нее было колдовское чутье.
– Возможно. – Я взяла графин.
– Никаких «возможно»! – рявкнула она. – Ты беременна. По тебе видно. Тебя тошнило?
– Тошнило? – Я налила себе вина, начала раскладывать по тарелкам закуски, ни голосом, ни видом не выдавая волнения. – Это как?
– Не валяй со мной дурака! – Она вытянула руку, останавливая меня. Я замерла с тарелкой в руке между нами. – Я спрашиваю, тошнило ли, то есть не было ли рвоты или рвотных позывов, как при недомогании. Женщины часто чувствуют себя неважно в начале беременности. Со мной такого не было, но это случается. Месячные прекращаются, и бывает тошнота. Даже от вкуса или запаха определенной еды бросаешься в уборную. Ничего такого с тобой не случалось?
– Нет, не случалось. – Я отодвинула тарелку в сторону. – Но, как ты говоришь, тебе никогда не было плохо, а я твоя дочь. – Я встретилась с ней взглядом. – Хочешь знать, как это случилось?
Я знала, что приглашать ее опасно. Несколько дней до ее прибытия я до последней детали планировала нашу встречу: как я буду действовать, что буду говорить и – еще важнее – что говорить не буду. На этот раз я должна быть умной, умнее ее. Я понимала: это будет непросто теперь, когда она сидела против меня, вооруженная способностью читать мои тайные мысли.
Она хмыкнула и отправила в рот засахаренный абрикос.
– Полагаю, это случилось обычным способом. Но я хочу знать, зачем ты приехала сюда, а не осталась у себя в палаццо до возвращения Родриго? Он очень расстроен. Говорит, твой внезапный уход в монастырь развязал все языки в Риме. Теперь последний бродяга на улице знает, что твой муж оставил тебя и ты вынуждена искать убежища в монастыре, чтобы облегчить свои душевные страдания. – Она замолчала на мгновение. – Или таков и был твой план? Не оставить отцу иного выбора – только подтолкнуть расторжение брака, чего бы то ни стоило? – Она продолжила, не дав мне ответить: – Не то что я тебя виню. Жена, которой так пренебрегают, – где еще ей искать убежища, если не в вере? – Она взяла кубок с налитым мной вином. – Когда Родриго подаст запрос на расторжение брака, твое бегство сюда, пусть и временное, послужит доказательством, что в браке от твоего мужа не было толку. – (Я молчала, глядя, как она опустошает кубок.) – Но как ты, безусловно, понимаешь, такое утверждение невозможно. Беременная жена не может обвинить мужа в небрежении. По крайней мере, в спальне. Как только ему станет известно, Родриго придется отказаться от запроса в курию и отправить тебя в Пезаро. И сколько бы ты ни скрывала, тебе ничто не поможет. Сегодня ты стройная, но через несколько месяцев все станет очевидно, и тогда сами блаженные сестры попросят тебя убраться отсюда.
– Это едва ли. – Когда я наконец заговорила, мой голос звучал ровно – ровнее ножки кубка, которую я гладила пальцами. – Я все сказала настоятельнице, и она согласилась оставить меня здесь до рождения ребенка. И этот ребенок, если я действительно беременна, не от моего мужа.
Казалось, сам воздух вокруг нас застыл.
– Шлюха! – выдохнула она потом. – Чей же он? Какого конюха или слугу ты заманила к себе в постель?
Я почувствовала, что за ее грубостью стоит тайная тревога. И хотя это было мне на руку, поскольку она и понятия не имела, насколько сложна ситуация, что вполне отвечало моим планам, я сказала:
– Это не от Чезаре, если ты вдруг подумала.
Она отодвинула кубок, приподнялась со стула и занесла руку для удара:
– Чей бы он ни был, я скормлю этого ублюдка собакам!
– Он от Хуана, – произнесла я, пока она не успела меня ударить.
У нее подкосились ноги. Рука, занесенная для пощечины, упала на грудь, словно это я нанесла ей смертельный удар.
– Он заманил меня в свои комнаты, – сказала я, удивляясь бесстрастности собственного голоса, словно рассказывала о том, что произошло с кем-то другим. – Он привел меня туда, чтобы отдать Джованни. Но когда у моего мужа ничего не получилось, Хуан сделал это вместо него. – (Щеки моей матери побледнели.) – Таким образом он мстил Чезаре, чтобы позор лег на всех нас. Ты до сих пор собираешься скормить этого ребенка собакам – собственного внука? Дважды собственного внука.
Ваноцца рухнула на стул. На миг я даже ощутила к ней жалость. Никогда не видела ее такой отчаявшейся, такой несчастной и старой. Все морщины на ее лице проявились, как трещины на хрупком пергаменте.
– Нет, – прошептала она. – Этого не может быть.
– Если ты не веришь мне, спроси Хуана. Только имей в виду: он угрожал убить Чезаре и меня, если я проболтаюсь. И еще он сказал, что отец запрет меня в монастырь до конца моих дней, что, как я предполагаю, не отвечает его планам после аннулирования моего брака.
Она посмотрела на меня так, словно не могла решить, то ли ей закричать, то ли убить меня собственными руками.
– Почему я должна этому верить? Я прекрасно знаю, что Чезаре состряпал план устранения Джулии. Он мне сам рассказывал, как науськал тебя, чтобы ты провела его план в жизнь. Почему я не могу поверить, что теперь вы вдвоем ищете способа устранить мужа, которого ты ненавидишь? А этот твой ребенок – он, может, вовсе и не от Хуана, а от какого-нибудь случайного любовника, которого ты завела, чтобы уничтожить Хуана и дать шанс Чезаре пожать всю славу.
Я улыбнулась, откинулась на спинку стула, хотя мне и пришлось подавить в себе растущий страх. Этот гамбит я должна была выиграть. У меня было только мое слово. Никаких доказательств того, что меня взяли силой, я не имела, кроме свидетельства Пантализеи, которая видела мои синяки. Но ее можно заставить замолчать. Ваноцца могла выставить все так, будто я брежу, может, даже сошла с ума. Господь свидетель: она готова на все, чтобы защитить от меня Хуана.
– Хуан не совершил никаких подвигов. Он не оправдал надежд отца, показал свою никчемность. Чезаре ни к чему мстить брату. Ему нужно одно: дать Хуану достаточно времени, чтобы повеситься. – (Ваноцца сидела молча, злая, как василиск.) – И даже если и был, как ты говоришь, заговор, то готова ли ты рискнуть? Рискнуть тем, что на нас обрушится гнев папочки? А именно это и случится, когда он узнает правду. – Я положила руки на живот, который ничуть не вырос. Сомнения заставили меня отыграть назад. – Но я могу и ошибаться. Может, месячные у меня запаздывают. А если я не ошибаюсь, то ведь возможен и выкидыш. Такое случается у многих женщин, верно? Но до этого времени я в Риме. Как и Хуан. И где бы он тут ни жил, для меня все это будет слишком близко.
– Что тебе надо от меня? – прорычала она. – Он мой сын. Я не позволю опозорить его из-за тебя. – В ее голосе послышалась злоба. – Ты забываешь: мне известно, как вы с Чезаре обхаживали друг друга, словно дворняжки во время течки. Ты забываешь, что мне известно про яд, который течет в вас обоих. Если ты не смогла по каким-то причинам заполучить Чезаре, то почему не Хуана? Наверное, сама и соблазнила его. Наверное, сама во всем и виновата.
– Если бы так, – холодно ответила я, – то ты уж точно была бы последним человеком, к которому я бы обратилась. Нет, – сказала я, видя, как ее голова уходит в плечи, словно она борется с новым порывом броситься на меня. – А нужна мне от тебя простая вещь. Ты должна сделать так, чтобы Хуан уехал из Италии. Скажи папочке, что он должен вернуться в Испанию. К жене и сыну – там его место.