Я огляделась:
– Папочка? Папочка, ты где? – Мой голос утонул в темных нишах. – Папочка, пожалуйста! Ответь мне.
– Я здесь.
Я повернулась. В груде своего белого одеяния, он сидел на полу под большим окном, выходящим на пьяццу. Занавеси были задернуты черным полотнищем. Я двинулась к нему, радуясь, что вижу его, живого, говорящего.
– Не подходи ближе. Мне это невыносимо.
Но я все равно подошла, а он испустил стон. Его руки взлетели к лицу.
– Нет, уходи, я сказал. Оставь меня.
– Папочка, пожалуйста! Я хочу быть здесь ради тебя.
Я опустилась рядом с ним, осторожно протянула руку. И хотя он не убрал ладоней с лица, но сдержал рыдание и прошептал:
– Не нужно было тебя вызывать. Здесь для тебя ничего нет. Здесь только смерть.
– Меня никто не вызывал. Я приехала, потому что не могла иначе. Папочка, пожалуйста, посмотри на меня.
Я положила руку ему на плечо и ощутила лишь массу дряблой плоти без костей. Я знала: это невозможно, ведь всего несколько часов прошло со времени трагедии, но мне казалось, что он распадается на моих глазах. Его твердые мышцы, его неукротимость лежали повергнутые у моих ног.
Он опустил руки. Его безутешное лицо, бледное как воск, было в грязных потеках слез. Взгляд глубоко запавших глаз казался загнанным, выражал беспомощность и неверие.
– Почему? – прошептал он. – Почему Господь нанес мне удар сейчас? Почему забрал моего Хуана? Что он сделал такого, за что его постигла такая судьба?
– Не знаю, – прошептала я.
И в этот жуткий миг, видя его недоумение, я поняла, что Ваноцца ничего ему не сказала. Папочка не знал, что сделал Хуан.
– Да, ты не знаешь причину, ее знаю я, – сказал он. – Господь сделал это, потому что должен был наказать меня за мою самонадеянность, за мое тщеславие и высокомерие. За то, что я поверил, будто равен Ему. Он должен был доказать, что я – ничто. Мы все – ничто. Прах под Его стопами. Прах и кости. Он может стереть нас в порошок и развеять по ветру, когда пожелает.
– Нет, папочка, ты не должен так говорить. Господь никогда бы тебя не наказал. Это был несчастный случай, ужасный…
– Нет! – Его рев откинул меня назад. Он поднялся на ноги, возвысился надо мной, как гора грязной слоновой кости, ударил себя кулаком в грудь. – Это моя вина! Моя! Я виноват, потому что не выполнял Его заповеди. Забыл, что я Его слуга, сосуд, который Он должен наполнить вином или кровью. Я ходил по Его залам, сидел на Его троне и прожирал – да, прожирал, как язычник, – Его богатство. Ни одно мгновение не испытывал я смирения. Я ни разу не показал Ему, что лишь Его милостью могу претендовать на звание Его понтифика. Теперь Он напоминает мне, что я должен принести жертву, как сделал это Он до меня. Должен отдать то, что любил больше всего, – моего сына. – Он опустился на колени; его одеяние издавало запах пролитого вина. – Знаешь, как его убили? Закололи – на нем девять ножевых ран. Я сам сосчитал. Девять. Клинки прорезали его плащ, дублет, вонзились в плоть. Они кололи его, пока он не перестал сопротивляться, а потом перерезали ему горло. Они сбросили его в реку, привязав к телу камни, чтобы утопить. Они даже не стали делать вид, будто они обычные разбойники. Оставили тридцать дукатов в кошеле, не тронули кинжал и меч. Его убили, потому что я его любил и этого пожелал Господь.
– Кто? – Голос почти отказывал мне. – Кто это сделал, папочка?
Из его глаз снова потекли слезы.
– Кто бы они ни были, где бы они ни прятались, я их найду. Я их выслежу. Ах, как дорого они заплатят! Я сдеру с них шкуры и повешу их на алтаре в базилике. Возмездия ищет не только Господь.
Заставив себя подойти к нему поближе и подавляя желание броситься прочь, по коридорам, бежать не оглядываясь, до самого Сан-Систо, я обняла его. Почувствовав мои объятия, он прижался ко мне и прошептал:
– Vae illi homini qui cupit.
Опасайся того, кто алчет.
Я понятия не имела, о чем он говорит, что пытается сказать мне, и у меня не было времени расспрашивать. Дверь в его комнату распахнулась. Раздался крик Перотто:
– Мои господа кардиналы, я вас прошу! Его святейшество нельзя сейчас беспокоить…
Загадочные слова еще звучали в моих ушах. Я повернулась и увидела идущих к нам кардиналов, возглавляемых кардиналом Сфорца.
– Ваше святейшество, мы просим у вас прощения. – Лицо его выражало сочувствие, а с ним смиренное несогласие. – Но дело не терпит отлагательств. Известие о смерти герцога распространяется, народ скоро соберется на пьяцце, и вам нужно будет выйти, чтобы водворить спокойствие. В такие времена, как нынешние… увы, найдется немало желающих прибегнуть к вандализму и мародерству, если они решат, что ваше святейшество от скорби потерял способность выполнять свои обязанности.
Я смерила Сфорца злобным взглядом. Моя ненависть к нему в это мгновение была настолько сильна, что я с трудом сдержала желание его ударить. Папочка напрягся в моих объятиях. Потом он отстранился от меня и встал. Одеяния висели на нем мешком, но голос его не дрожал.
– Я составлю обращение к моему народу. Мой сын… – Он запнулся, проглотил комок в горле. – Покойный герцог Гандия должен быть доставлен к месту его упокоения перед алтарем в Санта-Мария дель Пополо в сопровождении почетного караула и захоронен, как надлежит персоне его ранга. В городе будет объявлен тридцатидневный траур. Я не потерплю беззакония. Любой, кто попытается воспользоваться ситуацией, будет арестован.
– Да, ваше святейшество, – произнес кардинал Сфорца.
На его лице была смесь облегчения, испуга, а у тех, кто меньше поднаторел в сокрытии чувств, – разочарование.
Они не добились успеха. Папочка остался несломленным, но в это мгновение я начала понимать, насколько они ненавидят нас, как ждут падения Борджиа.
Кардиналы повернулись к выходу, а Перотто ринулся к моему отцу. Но тут вдруг зазвенел голос папочки:
– Где его высокопреосвященство кардинал Валенсии?
Кардинал Сфорца замер.
– Я думаю, мой господин Чезаре готовит катафалк брату. Послать за ним, ваше святейшество?
Мой отец принял задумчивый вид на манер верховного понтифика, который должен забывать о собственных горестях во исполнение своего долга.
– Да. Скажите ему, что здесь его сестра Лукреция. И я приказываю ему немедленно сопроводить ее в монастырь Сан-Систо.
– Папочка, нет… – начала я. – Я должна остаться здесь с…
– Он тебя проводит, – сказал папочка, не глядя на меня. – Ты останешься там. Я избавлю мою дочь от тяжести предстоящих дней. Этот крест мне нести одному.
Глава 25
Чезаре прибыл в Ватикан, облаченный в черное. Я сразу же отметила тени у него на щеках, подчеркивающие его орлиный нос и мягкие губы. Он молча шел со мной к ожидающим нас лошадям и вооруженной охране. Некоторое время и я не могла произнести ни слова. Со смертью Хуана мы будто утратили нашу неизменную способность находить утешение в обществе друг друга, как бы тяжело нам ни было.
Пока мы ехали по Аппиевой дороге, рассвет разогнал туман, осевший влагой на куполах и шпилях. Голуби собирались в стайки и летели на пьяццы – не перепадет ли что от торговцев, спешащих туда со своими груженными провизией тележками. Я поймала себя на мысли: вот наступает новый день. День, когда известие об утрате, понесенной папой, добавит остроты пресным городским слухам. Кумушки начнут болтать на своих крылечках. Народ соберется на пьяцце Сан-Марко, чтобы услышать от папочки, что трагедия действительно произошла, но он не допустит беспорядков. Потом люди вернутся к своим делам, к собственным горестям и заботам и забудут о случившемся. Имя Хуана станет еще одним символом бессмысленной жестокости, терзающей Вечный город, пополнит список в книге мертвых.
Да, все забудут, кроме папочки, для которого смерть Хуана стала ударом в самое сердце, словно это в него девять раз вонзили кинжал.
Я все время возвращалась мыслями к той фразе, что он сказал мне перед тем, как в его покои ворвались кардиналы. Опасайся того, кто алчет.
Поначалу я решила, что это предупреждение, некое важное сообщение для меня. Но теперь, возвращаясь в монастырь через просыпающийся Рим, засомневалась. Может быть, он прошептал слова, которые имели смысл только для него, неясное послание, предназначенное скорее самому себе, чем кому-то другому. Ведь он был из алчущих. Он больше всего на свете жаждал папской тиары и власти, которую она дает. Плел интриги, чтобы добиться своего. Не хотел ли он сказать, что теперь должен опасаться себя самого?
– Ты не?.. – начала я.
Чезаре посмотрел на меня – и я ощутила этот мимолетный укол его кошачьих глаз. Его брови чуть приподнялись в ожидании, когда я найду подходящие слова.
– Хуан… – сбивчиво продолжила я. Губы мои с трудом произнесли это имя. – Ты знаешь, что с ним случилось?
– Разве отец тебе не сказал?
В золотистом свете, который разливался вокруг нас, испаряя туман и обнажая ошеломляющее летнее небо, я увидела, как дернулась жилка на его виске. От этого единственного проблеска жизни на его мрачном лице мое сердце забилось чаще. И тут же к горлу подступила тошнота. Я стиснула зубы, молясь, чтобы меня не вырвало – не здесь, не перед ним.
– Сказал, – выдавила я. – Он рассказал о состоянии тела и о том, что это не было случайное убийство. Но как его могли застать врасплох? Как он оказался в Тибре?
Несмотря на траурные одежды, выражение лица Чезаре было не скорбное, а задумчивое. Он словно размышлял о судьбе постороннего человека.
– Хуан в тот вечер был со мной, – наконец сказал он.
Я так резко натянула поводья, что моя кобыла протестующе мотнула головой.
– Он был с тобой?..
– Это не тайна. – Чезаре кивнул. – Бо́льшую часть дня мы провели вместе. Сначала, как обычно, были в распоряжении отца, потому что… потому что Хуан чувствовал потребность ходить за нами тенью. Все, что я говорил, вызывало у него подозрения, и больше всего – я сам. Теперь, после смерти короля Феррантино, я должен вернуться в Неаполь. – Он горько улыбнулся. – Тяжкий труд – управление этим королевством на скале. Сколько королей Неаполя сменилось за то время, что отец сидит на папском престоле? Два? Три? Как бы то ни было, престол теперь наследует Федерико Арагонский, дядюшка нашего покойного Феррантино… Кто-нибудь умеет различать этих неаполитанцев? Отец хочет, чтобы я присутствовал на коронации в качестве нашего легата.