о-французски, по-немецки, немного по-итальянски, разумеет по-английски, думать надобно, что и польский язык знает, только никак не отзывается; уверяет о себе, что она арабским и персидским языком очень хорошо говорит. Я все оное от нее самой слышал; сказала о себе, что она в Потсдаме была и говорила с королем Прусским, сказавшись о себе, кто она такова, знакома очень между имперскими князьями, а особенно с Трирским и с князем Голштейн-Шлезвиг или Лимбургским, была во Франции, говорила с министрами, дав мало о себе знать; венский двор в подозрении имеет; на шведский и прусский очень надеется; вся конфедерация ей очень известна и все начальники оной. Намерена была отсель съехать в Константинополь прямо к султану; и уже один от нее самый верный человек туда послан, прежде нежели она сюда приехала. Я ж моего собственного о ней заключения не имею, потому что не мог узнать в точности, кто оная действительно. Свойство она имеет довольно отважное, и своею смелостью много хвалится: этим-то самым мне и удалось ее завести, куда я желал. Она же ко мне казалась быть благосклонною; чего для я и старался перед нею быть очень страстен. Наконец, я ее уверял, что я бы с охотою и женился на ней, и в доказательство хоть сегодня, чему она, обольстясь более, поверила. Почитаю за должность все вам доносить так, как перед Богом, и мыслей моих не таить. Прошу и того не причесть в вину, буде я по обстоятельству дела принужден буду, для спасения моей жизни, и команду ставя, уехать в Россию, и упасть к священным стопам Вашего Императорского Величества, препоручая мою команду одному из генералов, по мне младшему, какой здесь налицо будет. Да я должен и своих в оном случае обманывать, и никому предстоящей мне опасности не сказывать: я всего больше опасаюсь иезуитов, а с нею некоторые были и остались по разным местностям. И она из Пизы уже писала во многие места о моей к ней привязанности, а я принужден был ее подарить своим портретом, который она при себе и имеет, а если захотят и в России мне недоброхотствовать, то могут поэтому придраться ко мне, как захотят. При сем прилагаю полученное мною одно письмо из-под ареста, на рассмотрение. И она по сие время все еще верит, что не я ее арестовал, а секрет наш наружу вышел. То ж у нее есть и моей руки письмо на немецком языке, только без подписания имени моего и что я постараюсь выйти из-под караула, а после могу и ее спасти. Теперь не имею времени обо всем донести за краткостью времени, а может о многом доложить генерал-адъютант моего штаба. Он за нею ездил в Рим, и с нею он для виду арестован на одни сутки на корабле. Флот, под командою Грейга, состоящий в пяти кораблях и одном фрегате, сейчас под парусами, о чем дано знать в Англию к министру, чтобы оный, по прибытии в порт английский, был всем от него снабжен. Флоту же велено, как возможно поспешить к своим водам. Всемилостивейшая Государыня, прошу не взыскать, что я вчерне мое доношение к Вашему Императорскому Величеству посылаю, опасаюсь, чтобы в точности дела не проведали и не захватили курьера и со всеми бумагами. Я ж повергаю себя к священным стопам Вашего Императорского Величества».
Вечером усердный factotum [36] , капитан-шпион-курьер-адъютант… выехал в путь. У Христенека было только это одно черновое донесение, зашитое в подкладке сюртука. Официальный курьер должен был ехать позднее…
– Ну, не попадись где, Иван Николаевич, – сказал граф. – Царица наградит! Что будет выспрашивать, все сказывай не робея, все, что про меня знаешь и видел… Она смешлива… А мы тут с принцессой чудили немало.
– И вы не мешкайте здесь, – осмелился сказать и Христенек. – А пуще всего опасаюсь я энтого иезуита, капеллана ее, Ганецкого. Ведь он неведомо где… Может, бродит тут поблизости вас. Помилуй Бог!
– Нет. Нет. Не замешкаюсь. Мне что черт, что иезуит… Боюсь обоих. Завидишь первую церковь православную на границе, перекрестися и меня помяни!..
XXXII
26 февраля русская эскадра снялась с якоря и двинулась из Ливорно в открытое море. Тосканцы волновались, грозились, видя, как исчезают в синеве моря на их глазах русские корабли, увозящие с собой насилием взятую «знатную даму», их гостью.
Великий герцог прислал к Орлову своего адъютанта, но слишком поздно… Эскадра была уже далеко, а тот отвечал вымыслом, что им взята русская подданная, виновная в простом преступлении на родине, откуда бежала и где теперь ждет ее суд.
Через несколько дней Орлов поздно вечером выехал сам из города, чтобы никогда в него не возвращаться… Он направился на почтовых прямо на север Италии по пути в отечество.
Скоро тосканцы забыли о событии и коварном предательском поступке русского вельможи, которого так любили.
Но месяца через два по всей Италии распространился нелепый слух, пришедший из Франции. Говорили, что в Бордо остановилась русская эскадра путем из Италии и одновременно приехал туда русский вельможа, а затем на одном из кораблей при свидании вельможи с красавицей-пленницей произошло убийство последней.
Ливорнцы твердо поверили, что коварный и тяжелый на руку Орлов убил ту же незнакомку, которую обманом заманил на корабли.
Эскадра действительно остановилась в Бордо, и адмирал Грейг послал из этого города сухим путем все бумаги и документы, найденные у пленницы, прямо в Петербург на имя генерал-губернатора князя Голицына…
Алина томилась в своем заключении без движения, в маленькой каюте. На палубу гулять ее выпускали редко…
Во время плавания в Средиземном море она имела достаточно времени и погрустить, и тысячу раз обдумать свое положение… Надежды не покидали ее. Она верила, что у французских берегов, а во всяком случае у английских, она будет спасена и освобождена Орловым. Когда эскадра миновала Гибралтарский пролив и вышла в океан, начались бури. Алина снова, как бывало прежде, начала страшно страдать от морской болезни. Фрегат «Три Иерарха», конечно, не швыряло, как щепку, по волнам, как когда-то маленький кораблик варварийского капитана Гассана. Однако качка была все-таки достаточно сильна, чтобы Алина чувствовала себя окончательно больной.
В марте месяце эскадра остановилась в Бордо на два дня. Пленница оживилась, повеселела и все надеялась вместе с Франциской увидеть спасителя… Тронулись далее…
В исходе марта эскадра стала на якоре в Плимуте.
Здесь красавица уже нервно, лихорадочно, каждый час ждала своего освобождения… Она чутко прислушивалась ко всему, разузнавала, что могла, через свою наперсницу. Франциска пользовалась полной свободой на корабле, и ее даже полюбили и офицеры, и матросы за ее скромность и добродушие.
Во время стоянки в английском порту много любопытных приезжало из города и просилось на корабль. Многие официальные лица, делавшие визиты адмиралу, заводили с ним беседы, полные намеков…
Очевидно, в Англии было известно правительству, вероятно, через Джона Дика и через его друга Гамильтона, неаполитанского резидента, кого везет тайно в Россию эскадра Грейга.
Адмирал, боясь какого-нибудь происшествия и беды с самозванкой, поспешил поскорее удалиться от британских берегов.
Когда снова стали сниматься с якоря, с пленницей сделался нервный припадок… Англия и все надежды оставались позади. Все мечты рушились сами собой.
– Куда мы идем? Куда мы идем?! – повторяла Алина как обезумевшая.
Франциска узнала от матроса и передала по секрету:
– Прямо в Зундский пролив.
– В Балтийское море! В Петербург! – проговорила Алина и почувствовала будто удар ножа в самое сердце.
С Алиной сделался обморок. Франциска бросилась за доктором, приставленным исключительно к пленнице и который заботливо ухаживал за ней во время всего плавания.
Несмотря ни на какие средства и медицинскую помощь, даже кровопускания, Алина не приходила в себя, бредила, поминала имя своего предателя и билась на полу своей каюты в судорогах.
Когда эскадра была уже далеко от берегов, больную вынесли на свежий воздух и положили на подушках среди палубы…
Здесь понемногу несчастная женщина пришла в себя, оглянулась, бессмысленно опросила ближайших, наконец узнала Франциску, доктора и адмирала…
Она привстала, села и, бледная как полотно, со сверкающими глазами, обратилась к Грейгу:
– Адмирал, куда мы идем?
– В Зунд! – кратко отвечал Грейг.
– В Балтийское море?
– Да.
– В Петербург… В Сибирь… Меня будут судить? Может быть, казнить! За что?! За что?! Что я сделала? Пожалейте меня! Пустите меня…
– Успокойтесь. Вы и так больны.
Алина хотела встать на ноги, но силы изменили ей. Она проползла шага два к Грейгу и воскликнула, простирая к нему руки:
– Пожалейте меня! Отпустите! Передайте Орлову… Он, верно, в Плимуте. Он, верно, пытался меня освободить, но вы… вы… вы помешали! Вы злой и бессердечный человек…
Но, видно, давно накопилась у доброго Грейга злоба на своего начальника и на роль, которую он заставил его играть. Адмирал не выдержал, и вдруг несколько неосторожных слов сорвалось у него с языка.
– Ах, полноте мечтать, как ребенок! – воскликнул он. – Вы обвиняете меня, исполняющего приказание Орлова. Он вас соблазнил, заманил на эскадру, приказал арестовать и доставить в Петербург… А вы, как ребенок…
– Где же он? Он не с нами на эскадре?.. – воскликнула Алина.
– Конечно, нет…
– И не в Англии?
– Еще менее…
– Где же он?
– На пути в Москву или уже и доехал получать от царицы награду за вашу наивность и ваше легкомыслие!
Грейг проговорил это резко, раздражительно и отошел от пленницы.
Алина осталась полулежа на полу и несколько минут была недвижима, как окаменелая, и только одной рукой проводила по лбу как бы от боли; но вдруг она вскрикнула, вскочила и бросилась к борту корабля.
Одно мгновение – и она была бы в море, если бы ближайший матрос не задержал ее машинально за руку… Доктор, Грейг и Франциска бросились к ней и схватились за нее все…
Алина боролась отчаянно; лицо ее исказилось как бы бешенством, губы посинели… Сверхъестественная сила явилась в руках…